Чтение онлайн

– Да, нужно было дать толпе привыкнуть к присутствию полиции, установить с ней, так сказать, психологический контакт. Сначала толпа вела Шрадера по направлению к участку спокойно, но когда поравнялись с углом Бахрушинского проезда, ближайшие к Шрадеру люди стали бить его. Я приказал, чтобы конные городовые окружили Шрадера, и шагов пятьдесят он прошёл, не подвергаясь побоям. Но затем забежавшие вперед люди вновь набросились на Шрадера. Несмотря на то, что конные городовые пустили в ход нагайки, они были оттеснены от Шрадера, и тот упал на землю. Тогда я, подполковник Косоротов и коллежский советник Диевский подбежали к Шрадеру. Мы подняли его и под руки повели дальше, уговаривая толпу прекратить побои. Но ближайшие к Шрадеру продолжали бить: и его, и нас. Некоторые же кричали, чтобы нас не били, мол, уговор у них был – полицию не бить.

– Это значит, что зачинщики и заводилы всё-таки опасались более решительных мер со стороны полиции?

– Несомненно, государь! Я изначально настаивал на избирательном применении насилия как к организаторам погромов, так и к наиболее радикальным элементам в толпе, но приказ я так и не получил. Потому насилие применялось не к погромщикам, а к полиции и тем гражданам, коих мы пытались спасти. Я хотел бы вернуться к эпизоду со Шрадером…

– Да, прошу вас, генерал!

– При повороте с Валовой улицы на Зацепский проезд к Управлению участка бывшие тут люди также бросились бить Шрадера и его защитников. Шрадер вновь был повален на землю. Возле автомобиля, стоявшего у подъезда Управления участка, Шрадер упал на землю без чувств. Некоторое время, несмотря на все наши усилия, Шрадера нам не удавалось поднять, но затем приставы Диевский и Косоротов и околоточные надзиратели, невзирая на противодействие прорвавшейся из-за цепи полиции кучки людей, втолкнули Шрадера в автомобиль. Я встал на подножку автомобиля на противоположной стороне и тащил его за руки вглубь автомобиля. Когда Шрадер был уже в автомобиле, конные городовые нагайками расчистили дорогу. Наш автомобиль тронулся. Я так и остался на подножке, прикрывая своей спиной Шрадера от камней. Несколько негодяев вскочили на подножку, но были ловко стащены ротмистром Килярским и коллежским советником Диевским на мостовую, а наш автомобиль, повернув за угол на Зацепу, умчался под градом камней.

– Ужасная картина. Невыносимо думать, что всё это происходило в нашей Москве!

– Пока всё это происходило, у фабрики Шрадера появилась новая толпа. Пользуясь отсутствию полиции, негодяи схватили сестру владельца фабрики Бетти Энгельс, жену директора Эмилию Янсен, сестру его Конкордию и тёщу его же Эмилию Штолле и двух из них сбросили в водоотводный канал, где они утонули. Две другие были избиты настолько, что одна умерла на месте, а другая – по доставлении в голицинскую больницу. Эти четыре женщины были бы спасены, государь, если бы рабочие фабрики Шрадер при моём опросе сообщили об их присутствии. Нетрудно и недолго было бы вывезти их на автомобиле за Устьинский мост, а потом уже ехать спасать Романа Шрадера. Нам очень жаль, что они погибли... Погром на фабрике Шрадер был приостановлен около десяти часов вечера нарядом конных жандармов. Окончательно же буйствовавшая возле фабрики Шрадер толпа была разогнана около полуночи, когда я вернулся туда с освободившимся от фабрики Винтер значительным конным нарядом. Когда всё уже успокоилось, то задержанные на фабрике Винтер под усиленным конвоем были отправлены в рогожский Полицейский Дом.

– Почему именно туда?

– Обычно мы там арестантов не держим. Потому я и рассчитывал, что нам удастся тайно удержать их там от штурма и насильственного освобождения. По крайней мере, до прибытия в город армейских подразделений или просто до естественного затухания погромов.

(окончание в ноябрьском номере)

А ведь можно и привыкнуть к тому, что русскую классическую литературу, следовательно, и писателей, не только критикуют, но и шельмуют, фальсифицируют.

Чаще это партийные или политические крайности, но нередко и родимая самокритика или "самопринижение", что, пожалуй, свойственно русской натуре.

Пушкина и Гоголя, Лермонтова и Достоевского, Чехова и Есенина – это далеко не полный ряд – превозносили и превозносят до небес, и в то же время обстреливали и обстреливают уже более полутора столетий в различных изданиях и СМИ России и за рубежом.

Судят не только за отдельные произведения, высказывания и мнения, но и за личные человеческие качества.

И суд этот неправый, хотя, случается, и не надуманный.

Говоря о художнике, о писателе и его творчестве, необходимо понимать и помнить, что он творец созидающий, следовательно, творец личного космоса, но не мифа, как уже перетолковывают сегодня. Естественно, он продолжает созидание, завещанное Богом. Но писатель – человек и грешник – может впадать в любые соблазны. Поэтому при оценке художника и его творчества нельзя занимать одностороннюю или крайнюю позиции: скажем, живописец воспроизводит в красках тварный, мир Божий, который прекрасен вместе с человеком. Допустимы различные школы и направления, разумный авангардизм – живопись не фотография. Но творчество в целом неизменно должно поддерживать и формировать положительную нравственность человека, и ни в коем случае не работать на разрушение. Когда же появляется "гений" чёрных квадратов или абстрактной неврастении, то это уже разрушение не только эстетического идеала, но и нравственного человека… Такое прослеживается не только в живописи, но и в литературе, в музыке, в исполнительском искусстве и даже в так называемом зрелищном спорте, когда на ринг для драки без правил или для поднятия тяжести выводят молодых женщин.

Мы призваны судить о художнике по его делам, по его художественным произведениям. Как они воздействуют на человека, формируют или разрушают его нравственность. Фундамент любой нации – религиозно-нравственное состояние народа. Так что, если постоянно подтачивать или разрушать национальную основу, можно весь народ привести к падению, свести с лица земли.

Нет человека без греха. И, возможно, особо тяжким грешником является именно писатель. Он грешен, как и всякий человек, а ещё грешник, как созидатель личного мира или космоса. Писатель поднимается на высоты творчества – и здесь неизбежны соблазны тщеславием и гордыней. Но наиболее тягостно и сложно переживать собственно процесс творчества. Ведь прежде чем добраться до идеала, до образа, необходимо окунуться во все тяжкие грехи в себе, то есть грехи героев произведений писатель пропускает через собственное сердце. Да ещё необходимо проникнуть в абстрактную или в вымышленную душу и разобраться в страстях – и это тоже пережить реально. После таких подъёмов и падений художник может осознать себя тяжким грешником. Хотя бы на какое-то время. Нередки и крайности. Может произойти такой спад, что человек заболевает или впадает в известный соблазн. Это хорошо знает любой художник, тем более, если живёт он без веры. Вот и сами поэты о поэтах:

"И меж детей ничтожных мира,

Быть может, всех ничтожней он".

"Среди поэтов не было святых,

Зато среди святых поэты были".

"Когда б вы знали, из какого сора…"

Но даже из сора и срама могут произрастать поэтические розы. И всё это лишь процесс созидания. Нетрудно представить, скажем, Ф.М. Достоевского в период работы хотя бы над романом "Преступление и наказание". Ведь это не бездушный детектив с убийством, но произведение глубоко психологическое и духовное, где ведётся непримиримая борьба добра со злом, веры с атеизмом, греха с нравственностью, и ведёт эту борьбу автор в сердце своём, тем самым травмируя, а то и разрушая себя.

Гений в творчестве возвышается над миром, и необходимо время и труд просветителя, чтобы мир понял его. Для этого и работают посредники: критики, литературоведы. С посредников и начинаются партийные, национальные и духовные происки. А грех зависти и негодования приводит порой к сатанинской злобе. Примером могут служить Пушкин и Гоголь – Белинский и Писарев, подобный ряд слишком текуч и долог. Как понять, почему не смог Белинский по достоинству оценить хотя бы "Выбранные места…" Гоголя, или Достоевского после "Бедных людей"? В обоих случаях, думается, партийное затмение.

И творческая, и личная жизнь классического писателя обычно вся на виду. Это и позволяет обстреливать его со всех сторон, порой ссылаясь как на образец для подражания. Кстати, поэты чаще страдают от сплетен и подтасовок, прозаики – от ложных выводов. Читателя заставляют невольно воспринимать произведение или бытовые факты, как этого желают критики и СМИ. Так происходило и с Пушкиным.

Гуляла по России ловко скроенная – "Гавриилиада". Так вот, если верить литературоведам двадцатого века, произведение было написано в 1821 году; если же верить показаниям Пушкина, то "рукопись ходила между офицерами гусарского полка", и список был обретён в 1815 или 1816 году, который, показывает Пушкин, "сжёг я, вероятно, в 1820 году". Разница принципиальная. Тем более, что известное расследование по "Гавриилиаде", изъятой у капитана Митькова В.С., было начато и кончено в 1828 году…