Чтение онлайн

Без сомнений, причина этой нелепости в том, что в газете были даны числа производства в рублях, но для Скотта это оказалось слишком сложно. Он «не чувствовал» числа, как их обычно чувствует технарь. Да и в более простых расчетах (кроме расчета карманных денег) Скотт не особо блещет. Скажем, вот он описывает досуг магнитогорцев 1938 года:

«Джо интересовали театр и кино. В Магнитогорске было десять театров, в которых могли одновременно разместиться 9 тысяч зрителей. Все эти театры при клубах, и поэтому мы пошли взглянуть на эти клубы, которых в городе насчитывалось двадцать три.

Деятельность клубов была весьма разнообразной — работали драматические кружки, спортивные секции, в том числе секции шахмат и шашек, литературные и художественные группы. Деньги на их содержание поступали от профсоюзов или из ассигнований на культурные нужды, выделяемых управлением комбината. Здесь не взимались клубные взносы, и все вечера, пикники и мероприятия проводились на общественной некоммерческой основе…

Мы пошли посмотреть фильм в кинотеатр «Магнит», вмещавший тысячу зрителей. Ежемесячно около двадцати тысяч человек посещали кинотеатры, это означало, что средний магнитогорский взрослый житель ходил в кино один раз в шесть недель. Здесь показывали в. основном советские фильмы, но иногда демонстрировали и зарубежные киноленты, например «Огни большого города», «Под крышами Парижа», «Новые времена» и «Петер», а иногда и какой-нибудь ковбойский фильм (вестерн), снятый пятнадцать или двадцать лет назад».

Если средний магнитогорский житель ходил в кино один раз в шесть недель, то при месячном посещении кинотеатров в 20 тысяч человек получается, что в Магнитогорске жило всего 30 тысяч взрослых. Но Скотт чуть выше сообщает, что всего в Магнитогорске жило 220 тысяч человек! Кроме этого, даже при скромных залах в среднем на 400 зрителей (в новых клубах!), 23 клуба и тысячный кинотеатр способны были вместить свыше 10 тысяч зрителей за раз, а при обычных пяти киносеансах или спектаклях, пропустить 50 тысяч зрителей в день. Какое уж тут, к черту, «один раз в шесть недель»!

Но Скотт хорош тем, что он американец, то есть не стесняется и стремится описать быт в числах – сколько кто получает зарплаты, какие цены, что есть в магазинах, - делает то, чего от отечественных мемуаристов не дождёшься. Поэтому от него можно многое узнать о жизни в то время. Правда, Скотт на всё смотрит с позиций своих, американских мерок, поэтому кое-какие его выводы наивны и вызывают улыбку, но к этому тоже надо отнестись с пониманием.

Не устаю напоминать, что все мемуаристы стучат себя в грудь, распинаясь в собственной объективности (Скотт не оригинал, и тоже начал с этого), в связи с этим, очень полезно понять отношение мемуаристов к тому, что они описывают, и к тем, кого они описывают. Образно говоря, если мемуарист не любит Иванова, то сложно ожидать, чтобы он написал об Иванове что-то хорошее, зато он вспомнит Иванову мельчайшую соринку в глазу, ну а если автору нравится Иванов, то сомнительно, чтобы мемуарист сильно налегал на описание недостатков своей симпатии. И нам, само собой, интересно понять, как относился к СССР Скотт, чтобы в свою очередь понять, как относиться к даваемым им фактам, – безусловно верить или не спешить?

А в случае с Джоном Скоттом это вопрос очень интересный.

Как сообщают биографы Скотта, и его отец, профессор университета, и сам Джон были «левых взглядов». Что это на деле означает, понять непросто.

С одной стороны, Скотт в СССР закончил вечерний Коммунистический институт, что должно подтверждать его левизну. Но с другой стороны, у него практически нет ни единого хорошего слова о советских коммунистах, и даже если ему при описании нельзя не упомянуть коммунистов, то он их хвалит сквозь зубы. Зато легко высказывает довольно презрительное отношение к тому, что он изучал в институте, и у него прямо выпирает неприязненное отношение и к Сталину, и вообще к большевикам у власти.

Хотя, напомню, по тогдашней ситуации в США, ему так писать было нельзя. Посему Скотт и старается хвалить, но у него неприязнь вырывается автоматически. Вот Скотт пишет о темпах строительства: «Несмотря на трудности, работа шла гораздо быстрее, чем предполагали наиболее оптимистично настроенные иностранцы, однако намного медленнее, чем этого требовали химерические планы Советского правительства». Вот зачем так – «химерические», если опережали даже те темпы, на которые способны были иностранцы? И ведь высказался Скотт по вопросу, в котором разбирался, как баран в апельсинах. Зачем?

В. Машковцев, антисоветчик, каких нынче развелось, как лебеды на заброшенном огороде, написал работу «История Магнитки». Но даже этот антисоветчик понимает, что невозможно обойтись без примеров того энтузиазма, который владел строителями, к примеру: «Строительство плотины в 1930 году было не только самым значительным, но и самым драматичным событием. Первостроители отпраздновали трудовую победу, провели прямо на плотине демонстрацию, а комиссия во главе с академиком Г.О. Графтио пришла к выводу, что сооружение непригодно к эксплуатации, может разрушиться при заполнении водоема. Для укрепления плотины необходимо было построить флютбет. И как можно быстрее — до наступления весеннего паводка. И 18 января 1931 года началась новая трудовая эпопея первостроителей на плотине. Лютые морозы и ветры мешали проведению работ. Американцы предложили возводить тепляки. Но начальник строительства плотины М Н. Степанов нашел другое техническое решение, позволяющее решить проблемы более быстро и дешево, без теплячков. И вновь загремели славой коллективы техника И.Р. Цехмистренко, инженеров Г.К. Левицкого, М.А. Тамаркина…».

У Скотта, пять лет прожившего в Магнитогорске и проработавшего на комбинате, ни о чем подобном нет ни слова! Только сообщения о производственных травмах, авариях и искреннее сочувствие ссыльным кулакам и работавшим на стройке заключенным, которые по своей численности и характеру работ никакой погоды не делали. Кстати, даже о том, что они постоянно вредили, Скотт пишет скупо и с сочувствием к вредителям.

«Один мастер, работавший на доменной печи, весьма откровенно критиковал Советскую власть. Он сильно пил и под действием водки становился очень разговорчивым. Однажды в присутствии нескольких иностранцев он открыто хвастался, что «устроит аварию и уничтожит завод». Вскоре после этого разговора в искореженных лопастях одной из импортных немецких газовых турбин был обнаружен увесистый гаечный ключ. Рама турбины дала трещину, и практически вся машина была загублена, а это означало, что весь труд пошёл насмарку и убытки составили несколько десятков тысяч рублей. Через несколько дней этот мастер был арестован и сознался, что это его рук дело. Он получил восемь лет.

Ещё один случай, с которым мне пришлось столкнуться лично, в любой другой стране также рассматривался бы как саботаж.

В Магнитогорске сооружалась вторая очередь электростанции, занимались монтажом и установкой двух больших (24 тысячи киловатт) турбин. На тех участках, где бетонировали фундамент и цементировали крыши, работали бывшие кулаки. Как и на многих других советских стройках, установка оборудования началась до того, как было полностью закончено строительство здания. Таким образом, огромная турбина была установлена и на ней уже трудились механики, а вокруг всё ещё работали бывшие кулаки, заливавшие цемент.

Однажды утром механики обнаружили измельченное стекло в основных подшипниках и в кольцах изоляторов со смазочным веществом большой турбины. Измельченное стекло очень быстро разрушает подшипник. Было немедленно проведено расследование, обнаружили несколько ведер, наполненных стеклом, рядом с сарайчиком, куда бывшие кулаки утром приходили отмечаться о своем выходе на работу.

В конце двадцатых и в начале тридцатых годов были ликвидированы кулаки — богатые крестьяне. Их имущество было конфисковано и передано колхозам. Этих людей отправили на различные стройки приблизительно на пять лет для перевоспитания. Некоторые из более молодых, как мой друг Шабков, действительно перевоспитывались, но большая часть старых и пожилых кулаков были полны горечи и отчаяния. В своей слепой ненависти они готовы были пойти на все, чтобы отомстить Советской власти.

Но Советская власть — понятие абстрактное, отомстить ей трудно. Вокруг были только рабочие, инженеры и другие бывшие кулаки, работавшие на строительстве. Однако оборудование и машины были символами новой власти — той силы, которая конфисковала их имущество и отправила их в эту степь заливать цемент. И потому они наносили ответные удары этому оборудованию».

Получается, что за пять лет Скотт слышал всего о двух случаях вредительства, между тем даже Машковцев приводит свидетельство ветеранов Магнитки о том, что для предотвращения непрерывных диверсий актив стройки ночами не спал: «В конце 20-х годов в эти станицы возвратились из Китая около 300 человек реэмигрантов, активных участников дутовских, семеновских и колчаковских банд. Некоторые из них и были организаторами вредительства на Магнитке. А делать это было не так трудно. Электропровода, разбросанные по Магнитке на десятки километров, легко было замкнуть и тем самым оставить стройку без энергии и света... В то же время начинался обычно пожар на складе или в бараке и разрыв водопроводных труб. Характерна еще одна деталь: часто бывало так, что во время пожаров паровоз с поездом вдруг станет на переезде, не давая проезда пожарным. Положение создалось исключительно напряженное. Враг был неуловим, потому что он был среди нас и вредил исподтишка. Ночами приходилось быть особенно начеку».