Чтение онлайн

Когда отец умер,- продолжал Петр Александрович,- Маша пришла на похороны, и я заговорил с ней. Она была замужем и очень счастлива. Брат Александр шутливо передал Маше рассказ отца.

– Это было уж очень давно, так что я могу сказать вам правду, - ответила Маша.
– Вижу я, что князь забыл о своём обещании; тогда я оделась в белое, как ваша матушка, и напомнила князю о его обещании» (Цит. по А. Зверев и В. Туниманов. «Лев Толстой». М., 2007, с.742).

Так вот, Георгий Александрович, не играл ли кто-то в вашей весёлой компании роль этой Маши, не бурчал ли он вам ответы на ваши вопросы духам Сократа и Гоголя, Наполеона и Сталина? Я подозреваю, что дело именно так и было. И кто такой Горбачев для него вовсе не было секретом. Подумайте, припомните, как всё было.

Раз уж я завел выше речь о писателях, то о них, но гораздо более значительных, чем Окуджава да Битов, и продолжу. В самом начале книги Вы называете верующими несколько всемирно знаменитых писателей. Надо полагать, это для Вас не рядовые верующие, а, так сказать, некие несомненные образцы набожности, поелику они выбраны не кем-нибудь, а священнослужителем, и притом из великого множества. Вы назвали Гёте, Пушкина и Льва Толстого. Великие имена! Однако есть тут некоторые нюансы.

Как известно, Гёте признавал Христа, но решительно отвергал многие церковные обряды и атрибуты. Он говорил Эккерману: «Если меня спросят, способен ли я по своей природе благоговейно преклоняться перед Христом, я отвечу: несомненно. Я преклоняюсь перед ним, как перед Божественным откровением высшего принципа нравственности. Если спросят, способен ли я по природе своей поклоняться солнцу, я тоже отвечу: несомненно. Ибо и оно - откровение наивысшего, самое могучее из всех явленных землеродным. Я поклоняюсь в нём свету и творящей силе Господа, которая одна дарит нас жизнью, и заодно с нами – всех зверей и все растения. Но если меня спросят, готов ли я преклонить колена перед костью апостола Петра или Павла, я отвечу: пощадите меня, весь этот абсурд для меня нестерпим!..

Уж очень много глупостей в установлениях церкви. Но она хочет властвовать, а значит нуждается в тупой покорной толпе, которая хочет, чтобы над ней властвовали. Щедро оплачиваемое высшее духовенство ничего не страшится более, чем просвещения широких масс. Оно долгое, очень долгое время утаивало от них Библию. И правда, что должен подумать бедный человек, принадлежащий к христианской общине, о царственной роскоши богато оплачиваемого епископа, прочитав в Евангелии о бедной и скудной жизни Христа, который ходит пешком со своими апостолами, тогда как князь церкви разъезжает в карете шестериком» (Иоганн Петер Эккерман. «Беседы с Гёте». М., 1986, с. 626-627).

Так годится ли великий писатель для всесторонне безупречного образца религиозности, коли и ныне князья церкви разъезжают шестериком – на мерседесах?

А таким ли уж образцово-показательно верующим был Пушкин? Харис Исхаков свою книгу о нашем национальном поэте начинает словами о том, что Пушкин «славил небеса и землю, моря и реки, горы и пустыни», а ведь всё это творения Божьи. Значит, он славил и Бога (Х. Исхаков. «Пушкин и религия». М., 2005, с.6).

Действительно, поэт всё это славил. Например, небеса:

Подъезжая под Ижоры,

Я взглянул на небеса

И воспомнил ваши взоры,

Ваши синие глаза...

Славил он и землю и моря:

Обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей.

Славил и горы:

Кавказ подо мою. Один в вышине

Стою над снегами у края стремнины...

Славил и реки:

Ночной зефир

Струит эфир,

Шумит,

Бежит

Гвадалквивир...

Пушкин славил и солнце («Да здравствует солнце!..»), и луну, и многое другое:

Ненастный день потух;

ненастной ночи мгла

По небу стелется одеждою свинцовой;

Как привидение, за рощею сосновой

Луна туманная взошла.

Всё мрачную тоску на душу мне наводит.

Далёко, там, луна в сиянии восходит;

Там воздух напоён вечерней теплотой;

Там море движется роскошной пеленой

Под голубыми небесами...

Вот время; по горе теперь идёт она...

Тут и небеса, и луна, и море, и гора, но тут и она - возлюбленная... Если всё это есть творение Бога, то, конечно, поэт славил Творца. Но как быть, если вспомнить «Сказку о попе и работнике его Балде», где обличается поповская жадность; стихотворение «Ты Богоматерь, нет сомненья», в котором поэт называет Богоматерью просто красивую женщину; шутливо-скабрезное стихотворение «Христос воскрес, моя Реввека!»; эпиграммы на митрополита Фотия, в одной из которых автор писал, например:

Полу-фанатик, полу-плут;

Ему орудием духовным

Проклятье, меч, и крест, и кнут.

Пошли нам, Господи, греховным,

Поменьше пастырей таких -

Полу-благих, полу-святых.

А вот в связи с графиней Орловой-Чесменской:

Благочестивая жена

Душою Богу предана,

А грешной плотию

Архимандриту Фотию.

Столь же язвительно поэт писал о

А.Н. Голицине, который был одновременно обер-прокурором Синода, министром просвещения да ещё и гомиком, о чем поэт прозрачно намекнул в последних строках:

Вот Хвостовой покровитель,

Вот холопская душа,

Просвещения губитель,

Покровитель Бантыша!

Напирайте, Бога ради,

На него со всех сторон!

Не попробовать ли сзади?

Там всего слабее он.

А Хвостова – создательница изуверской секты, за что в 1823 году её выслали из столицы. Д.Н. Бантыш – историк.

Но слово-то не воробей. Однажды из уст гения вырвалось и такое:

Мы добрых граждан позабавим

И у позорного столба

Кишкой последнего попа

Последнего царя удавим.