Чтение онлайн

В стремленье к родным родникам.

Сильнее не ведаю власти,

Чем власть материнской земли!

Берёзы мне света не застят,

Не носят тоски журавли...

НА МОЙ ВЗГЛЯД, природа языка Ольги Фокиной — откровенно фольклорная, она выросла всё-таки не на книжном, а на народном русском языке. Я приведу мнение земляка и сверстника Ольги Фокиной, небожителя русской поэзии Николая Рубцова: "Многим стихам Ольги Фокиной, в смысле формы, свойственно слияние двух традиций — фольклорной и классической. Это интересно, т.к. обновляет, если можно так выразиться, походку стиха... Леса, болота, плёсы, снега — все черты и приметы так называемого "мокрого угла" (Архангельская, Вологодская области и прилежащие местности) органично и красочно вошли в лучшие стихи Ольги Фокиной. И всё это стало фактом поэзии потому, что всё это не придумано и является не мелкой подробностью, а крупным фактом её биографии, её личной жизни, судьбы".

Ольга Фокина и к Пушкину шла от народного языка, от народной поэзии, ещё не забытой в пору её военного и послевоенного детства. Она росла на причитаниях-плачах о погибших солдатах, на девичьих частушках и свадебных обрядах. То, что в Европе мёртво уже двести лет, и что ещё лет двадцать-тридцать назад жило по всей России, народное творчество не из домов культуры и ансамблей "Берёзка", а из сердца, из памяти, из окружающего мира, — оно сформировало поэтический язык Ольги Фокиной. А отчуждённый от своего народа Андрей Вознесенский предпочитал прислушиваться к пению австралийских аборигенов, ибо это было модно в Европе.

Для мёртвой с точки зрения природности языка Европы австралийские аборигены и их пение — были ключом спасения, они давали импульс к живому творчеству, но Россия-то сама до сих пор была полна народных чудес. И живо ещё пушкинское:

Там чудеса, там леший бродит,

Русалка на ветвях сидит...

Наш гений умел прислушиваться к своему народу. Сегодня наша книжная филологическая поэзия настолько отдалилась от языка народа, да и от самого народа, что для иных из русских европейцев поэзия Ольги Фокиной сродни напевам того австралийского аборигена, привезённого, как диковинку, Вознесенским из Парижа в Москву.

В чёрной бане поутру

Пятку камешком потру —

Быть бы резвой на ногу,

Быть бы первой на лугу.

Под словинку-присказку

На полке попью кваску —

Дай, квасок с присловьицем,

Мне добра-здоровица!

Она мыслит языком своих героев, не конструирует, не изобретает, сколь много в её стихах прибауток, частушек, поговорок :"Ой, не беда, что вдовая /Зато — на всё готовая". Или. "Вы не хмурьтесь, братовья/, Уж со мною жить дивья."

Частушечный ритм привычен для неё. Этим она берёт и слушателя. Не случайно и Николай Рубцов, и Сергей Викулов в один голос говорят об успехе её выступлений. "Самой яркой картиной того дня, — пишет Сергей Викулов, — запечатлевшегося в памяти, была вот эта: Ольга Фокина читает стихи... А между тем, читает Ольга Фокина предельно просто, да, пожалуй, совсем и не читает (в смысле — не декламирует), а разговаривает с залом, как разговаривают деревенские подружки, встретившись у колодца...Не было в России и нет похожего на неё поэта, а это тоже признак подлинного таланта — непохожесть!"

Религия поэта. Религия выражается почти любым поэтом не внешними формами стиха, не церковными мотивами и семантикой храма, а образностью, мелодикой. Любой традиционалист существует в определённом религиозном мире. И Православие Ольги Фокиной проглядывает в личной интерпретации природы, в отношении к семье, в любви. И в фольклорной песенной традиции она ищет объединяющее соборное православное начало. Мы видим, если не религиозность в чистом виде, то поиски её. Как и всякий крестьянин, как и всякая крестьянка старого деревенского уклада, Ольга Фокина — пуританка в поэзии. И это тоже несомненный признак религиозности. Чистота отношений.

Расскажи

Про Кижи!

Ну хотя б не подробно, а вкратце!

Что за храмы стоят,

Что за главы на храмах горят.

Или же такой несомненно православный восторг:

Пой, вселенная! Я воскресаю!

Воскресаю, вселенная, пой!

Хлеб от целой буханки кусаю,

Запиваю — вприглядку — водой.

А какое целомудренное, идущее от народного лада воспевание любимого:

Был у меня соколонько

Весел да ясноглаз.

Там, где иному — полынья,

Этому — мост и наст.

Там, где иному — горюшко,

Этому — трын-трава...

Был у меня соколушко —

Светлая голова.

Вольному ему, резвому

Сети я не сплела,

Крылышек не подрезала,

В клетку не заперла

Чула ночесь — из гнёздышка

Встал на рассвете, да

В кою махнул сторонушку —

Не поприметила...

Таким бы стихам учить наших школьников, глядишь, и отношение к родному языку было бы иное, не хуже, чем во Франции. Наши западники, увы, не западные принципы отношения к традициям, к крестьянству, к национальной культуре перенимают, а лишённые их корней хотят при этом сами стать подобием их. И потому откровенно чужды своему народу, не любят его, презирают народный быт. Потому их культура повисла в пустоте, держится лишь на пародировании оригинала, насквозь вторична.

Быт же поэзии Фокиной — птицы и звери, ручьи и колодцы, народная кухня и привычная крестьянская работа.

Природа в её стихах — это не отдых пейзан, не взгляд из окна поезда, не тихое дачное пастернаковское наслаждение. Помню, как кипел Анатолий Передреев, смотря на известное фото Бориса Пастернака в сапогах на переделкинской даче. "А сапоги-то ему зачем? Свою жертвенность и убогость демонстрировать?"

На самом деле та фотография после гонений на него из-за "Доктора Живаго" была политически сработана — под зэка. И, может быть, сам поэт был ни при чём. Но не сталкивая столь разные галактики поэтов, хочу подчеркнуть, что те же кирзовые сапоги в поэзии Ольги Фокиной — естественная часть окружающего её быта. Другой-то обуви после войны, кроме ещё валенок, деревня не знала вовсе.