Чтение онлайн

Мне страшно. Хочу сменить обличье, чтоб не узнали доносчики. Спалить документы, чтобы не опознал патруль. Хочу превратиться в рыбу и нырнуть в глубину. В птицу и прижаться к высокому суку осеннего дерева. Хочу превратиться в земляного червя и уйти под землю. Бегу к Личутину в его деревенскую избу, желая спрятаться на его чердаке, в его баньке, в его недописанной рукописи. Стать частью его неоконченой фразы, чтобы пришедшие искать меня с обыском смотрели на бумажный лист, на незавершенную главку и видели не меня, беглеца, а бредущего древнего странника, утыкающего в землю свой истертый еловый посох.

Почему мы бежим к Личутину? Могли бы уйти в Белоруссию, и там обошлись бы с нами как с братьями. Могли бы откочевать в Приднестровье, в проверенный приют беглецов. Могли бы ускользнуть в Абхазию, в горные монастыри под Сухуми. Но бежим к Личутину. К нему, потому что раздавлено не просто восстание, сломлена не просто патриотическая оппозиция, а рухнула всякая надежда на свет, на волю, на русское чудо. Впереди у России — вечная тьма, нескончаемая беда. Теперь вместо солнца над Родиной будет страшно, незакатно чернеть волосатая красногубая морда банкира. Бежим к Личутину, как к последнему огоньку во мгле. И все несколько дней, что ютимся в его чистой теплой избе, греемся у его печи, хлебаем из его мисок, ходим вместе с ним по грибы в красные сухие сосняки, валим на делянке березы, смотрим, захмелев от чарки, на туманные осенние звезды, — все эти дни он лечит нас, как знахарь.

В эти дни он брал на себя наши страхи и неверие, наши черные мысли и греховное уныние. Возвращал нам мужество, веру, бодрость, презрение к врагу. Одному Богу известно, чего ему это стоило. Одному Богу известно, что стоит чистому озеру принять в себя цистерну мазута, растворить, обезвредить, обезопасить, чтобы вытекающая из озера речка оставалась чистой и светлой и в ней по-прежнему плескалась рыба и крякали утки.

Через несколько дней мы, сосредоточенные и твердые, ушли от Личутина в Москву, где еще сновали "ловцы человеков" в черных мешках с автоматами, чтобы начать выпускать наше новое "Завтра", газету сопротивления.

Таков вклад Владимира Личутина в народное восстание 93-го года.

И вот мы умрем. Утихнут навсегда наши голоса, умолкнут споры, пропадут шевелящиеся губы, высохнут слезы мерцающих глаз. Забудутся, поблекнут наши имена. Но останутся книги. И какой-нибудь отрок через полвека откроет "Душу неизъяснимую". И вдруг из пожелтевших страниц изольются студеные реки, помчатся гуси над синим морем, встанут на беломорских островах чудесные храмы, запылят дороги, по которым двинется воинство, понесется ангел с острым синим крылом. В горницу деревянного домика, что под елками в Переделкине, войдет человек с золотой бородкой Николая Угодника и с синими глазками лесного ведуна. Скользнет легкой поступью по половику, сядет в креслице, упрет твердо локоть и на белом листе выведет неспешно:

"С одной стороны полуденная тундра пахла сладко и пряно, вся розовая от нежной клюквенной завязи и белая от морошечного цвета и гусиного пуха; тундра пряно пахла багульником и тонко ныла на одном неумирающем вздохе, словно в огромном баяне запала самая нижняя клавиша, рождая вместе с этим звуком все новые черные волны комариного гнуса. Но совсем рядом против тундры жило море, и чудилось, что в глинистые осыпи бросают из пушек чугунные ядра, чтобы встряхнуть громами дремотный покой тундры. Я скатился к морю, и оно обнесло меня запахом водорослей и легкой водяной сырости, которая постоянно висела в воздухе. Море растворилось в небе и стояло выше моей головы. Темно-сизое марево закрывало его далекую кромку, казалось, там навесили непрозрачную кисею, чтоб скрыть за ней рождение новых ветров".

Друг мой, Владимир Владимирович, да хранит Тебя наша нежность, наша благодарность, наша молитвенная любовь.

Компактная стиральная машина под раковину 6 предназначена именно для установки под умывальник.

В.Б. В России часто все всегда рушили до основания. А потом столетие вставали с колен. И, увы, вечно находимся в состоянии гражданского раскола. Насколько понимаю, ты и хотел озвучить вечную трагедию русского раскола через художественное исследование противостояния XVII века. Ты считаешь "Раскол" своей главной книгой?

В.Л. Безусловно. Я приступил к ней неосознанно, может быть. Когда "Скитальцы" прочитал мой земляк и старший друг Александр Алексеевич Михайлов, он мне сказал: "Володя, кроме тебя никто не напишет об Аввакуме". Я засмеялся. Особого желания уходить в историю раскола у меня еще не было. Я читал "Житие" Аввакума, думал, там все сказано. Там весь облик бунтаря. Что еще добавить?

Но заронил во мне зерно Александр Михайлов, оно понемногу стало прорастать, как колос на ниве. Я стал рыться в документах, архивах, перечитывать литературу. И увидел необыкновенный сложный мир Руси XVII века. Оказывается, Россия жила в необыкновенно красочном мире. Какие наряды были? Какие обряды? Богатейший и чувствами, и красками, и утраченный нами национальный русский мир. Повозки, упряжь, домовая утварь, наряды — все было в цвете. А церковный мир? Роспись храмов, изразьцы, колокола — богатейшая палитра. И в этом красочном мире готовилась уже тогда какая-то мистическая враждебная сила — стереть все краски, обеднить русскую жизнь. Этот раскол, этот собор 1666 года, обратите внимание на дату, уже триста лет рушит Русь. Взяли русский воз, с русским скарбом, с русскими обычаями — взяли, и опрокинули некие дюжие молодцы в ров, и засыпали землей. Практически сейчас мы русской жизнью не живем. Со времен раскола, а далее Петра I, мы стали жить, по крайней мере внешне, придуманной жизнью. И никто не хочет это признать.

Какой великий грех совершил Никон. Ведь покусились на всех святых отцов и на Сергия Радонежского. Народ уже более чем шесть столетий веровал во Христа, молился, сочинял великие заповеди, и оказалось, что не так веровали, не так молились! Все грубо отринули. Зачем? Зачем такой максимализм, такие кары? Одним движением властной руки они захотели новин, — и попрали все обычаи своего народа.

Давно пора уже и Церкви нашей, и властям, и культуре сделать религиозное осмысление того раскольного собора 1666 года. И повиниться за русскую кровь, невинно пролитую. Повинились же католики за чрезмерность Инквизиции. Нужен и всеобъемлющий философский труд. Ведь по такой же схеме мы каждое столетие стали переживать такие же смуты и расколы внутри народа. Не большевики были первыми. Да и большевики-то зюгановские уже покаялись перед Церковью за преследования священников. Это та же самая беда, из XVII века.

Сходство во всем, даже в приемах власти. Кучка властителей сегодня обращается с народом точно так же, как в XVII веке царь Алексей Михайлович и Никон.

В.Б. В том и ценность твоего удивительного романа "Раскол", что ты исследуешь одновременно и прошлое, и настоящее России, ее почти постоянное состояние. Как бы ты сформулировал для себя главную идею "Раскола"?

В.Л. Главное — это нельзя помыкать народом. Все, что есть в стране, создается только народом. Нельзя помыкать душою человека. Нельзя цинично по воле своей приходи разрушать ритм народной жизни. Нельзя сталкивать народ любой с его национальной колеи. Нельзя вторгаться в природу, которая живет по законам эволюции, всякими революционными методами. Революция противвопоказана человечеству. Любая революция. В том числе и религиозная революция, что и случилось в XVII веке. Она ведет народ в уныние и в тоску, в раскол во всем, не дает ему жить. Чтобы человек попал в Рай небесный, он должен стремиться и к земному благоденствию. В Православии нигде нет отвержения Рая земного. Создавая для народа земной Рай, человек готовит тем самым себя и к Раю небесному. А все революции всегда разрушают Рай земной, не хотят, чтобы русский человек жил хорошо. Только устанавливается стабильность, какое-то благополучие, и душевное, и материальное, сразу же слева ли, справа ли волна разрушения. Вот и в XVII веке призывали к Раю небесному, но разрушали у множества людей земную жизнь. А без благодатной земной жизни человек растет и душевно безблагодатный. Посмотрите на нищету, она же зло вызывает в людях. В душе сочится сукровица, гной накапливается. Человек не может в гное и болячках растить своих детей, заниматься их воспитанием, по себе знаю. С XVII века русский человек все время живет с каким-то гноем в груди. Борется все время. А нельзя всю жизнь жить в борьбе и ненависти. Вот поэтому и назвали староверы Петра I антихристом, что душу русскую все время кочевряжил. Он был по всей методике своей типичный протестант. Он был первый русский богоборец. При нем кончилось равенство русских людей. Когда и царь, и мужик равны были. При нем была нарушена нравственность власти. Власть поселилась как бы в ледяном дворце, так и живет там доныне, вдали от народа. Боится народа. И первый страх власти перед народом возник в ледяном дворце Петра. Непроходимый ров так и ширился между простым русским народом и властью.

Были цари, и Николай I, и Александр III, которые пытались засыпать этот ров. Можно было подать прошение царю прямо в карету. Ты — христовенький, и я — христовенький, ты наш отец, и я прошу у тебя поддержки. Попробуй сейчас доберись до Путина. Хотя во многих чиновниках, лакеях нынешних и течет крестьянская кровь. И они взошли на ледяную гору и затворились от народа.

У меня в "Расколе" и пишется о начале этой вражды, этого противостояния народа и власти. Ров ведь вырыт не за один век. А ледяная гора может быть растоплена, если во властных структурах проснется душа. Тем мне и близок Геннадий Зюганов, не партийностью своей, а душевностью. Уверен, что он, взойдя на ледяную гору, своим присутствием ее растопит. Вот тогда бы мог возникнуть единый нравственный народный монолит. Такой, о котором мечтал Николай I. Даже декабристов за восстание вооруженное только пятерых казнили. А сколько погибло в октябре 1993 года? Какое внутреннее падение власти?

Ельцин ведь не в парламент стрелял из танков, а в свой народ. Туда, к Дому Советов, шли лучшие русские люди, в которых искра Божия никогда не угасала. Они шли защищать человеческое достоинство. И он, палач этот, стрелял по русскому национальному достоинству. А потом плясал Хануку и оркестрами немецкими дирижировал. Подлец из подлецов. А погибли русские подвижники. Дух нации не замирает. Люди готовы к самопожертвованию — значит, они живы. Это новые русские святомученики. В этом их подвиг. Если бы не было подвига, то не было бы вообще нации. Нация растет от подвига к подвигу.