Чтение онлайн

Сколько продолжались истязания, я уже понять не мог. Четко помню, что через определенный интервал открывалась дверь автобуса, появлялась голова одного из убоповцев, который меня ранее допрашивал, и спрашивала меня: "Ну что, статья 51-я конституции или будем общаться?". В ответ я мычал: "51-я статья конституции". Дверь закрывалась, и пытки продолжались. Также я твердо помню, что в то время, как меня били, в автобус заглядывал и подполковник Чернопятов, то есть он точно знал, что творят его подчиненные.

Через неопределенное время меня выволокли на улицу и сказали: "Перерыв 15 минут, и снова в автобус". На улице со мной состоялась последняя "душеспасительная" беседа. На того человека, который ее вел, я уже смотреть не мог, я смотрел в небо, снова превращался в человека и внутренне готовил себя ко второму "сеансу". На все доводы убоповца разбитыми губами я ответил: "Вы мне предлагаете стучать, я не стукач и не предатель". В ответ мент обозвал меня последними словами и начал объяснять разницу понятий "стучать" и "помогать следствию". Все это время рядом стоял еще и один из собровцев и свирепо орал на меня.

После того, как они увидели, что их пытки не дают результата, меня повели обратно в отделение милиции и бросили в одну из камер. Мои товарищи оказали мне первую медицинскую помощь. К моему удивлению, в отделение милиции уже приехала “скорая”, так как я был настроен, что меня в таком состоянии бросят суток на пятнадцать. Врачи констатировали сложный перелом руки, ушибы грудной клетки и другие повреждения. На машине "скорой помощи" меня увезли.

Вечером в больнице под наркозом мне был наложен гипс. Примечательно, что когда я очнулся от наркоза, у меня было ощущение чего-то абсолютно белого, воспоминание об общении с кем-то или чем-то запредельным. Я почувствовал прилив сил и энергии, хотя физическое мое состояние оставляло желать лучшего. По прошествии некоторого времени, когда я уже отлежался в больнице, я понял, что прошел травматическую инициацию. Это была проверка на прочность, проверка моей веры, веры в партию. На больничной койке лежал уже настоящий национал-большевик.

Алексей Голубович

10 июня 2003 0

24(499)

Date: 10-06-2003

Author: Алексей Голубович, СИЗО Бутырка

ЭТАП БОЛЬШОГО ПУТИ

Этапа из Бутырки в Саратов я ждал давно. Но время шло, а я все оставался на месте. Вспоминал кадры спецэтапирования наших политзаключенных из Лефортова в Саратов. Жизнеутверждающая и дерзкая улыбка Нины Силиной: "Они за все ответят!". "Кто? Лимонов?" — с надеждой спрашивает корреспондент. "ФСБ!" — отвечает Нина. Помню, эта улыбка меня поразила. Такая сила шла от этой хрупкой девушки. Такой железный стержень чувствовался у нее внутри! Восхищение, огромное уважение возникли в один миг. Я, тогда еще на воле, будто подзарядился огромным количеством энергии от нее, сидящей в тюрьме...

"Не повезут, — утверждали сокамерники. — Кому надо возить свидетеля защиты под конвоем через пол-России?" Я знал, что адвокат Сергей Беляк особо настойчиво пробивал мою доставку, так как считал мои показания достаточно важными для благополучного исхода суда. Я думаю, что того же мнения придерживалась и сторона обвинения. Кроме того, у меня были серьезные подозрения, что мое явно заказное дело было заведено с целью дискредитации моей личности перед предстоящей дачей показаний. По принципу: "Ну что вы его слушаете, посмотрите, сам-то он кто!"

Но вот однажды привычно забрякала "кормушка" у двери камеры: "Голубович! — есть такой? Через час с вещами, одежда по сезону". "Куда? Куда его? На этап?" — подскочил к кормушке смотрящий за хатой. "Там узнает", — для порядка пробурчал "старшой". "Ну скажи! Будем знать, куда его собирать", — допытывался смотрящий. "На этап", — буркнул "старшой" и захлопнул "кормушку".

Через час, одетый во все "вольное" (в чем "принимали"), вооруженный продуктовым пайком от сокамерников и теплой курткой с чужого плеча, чифирнув на прощание, я был готов. Забренчал ключ в "тормозах": "По сезону!.." — и я вышел на "продол". Обнаружил, что меня внимательно изучают "продольные", собравшиеся на разных этажах. Вглядываясь, пытаются что-то для себя понять, возможно. Вникнуть в чужую для себя мотивацию. Я для них — существо с другой планеты. Непознаваемый, экстремист, может, террорист международный в будущем. Так и стояли они молча, провожая меня взглядами.

Пройдя знакомую процедуру пребывания на "сборке", я оказался в "стакане" автозака. Месяцами наблюдая в окне вместо дневного света куски грязной ваты и порванного картона, затыкающие щели "намордника", было любопытно взглянуть на вечерний город. Через вентиляционное отверстие в двери "стакана" и грязное, поцарапанное оргстекло двери автозака я увидел витрины, машины, здания, светофоры, людей... Все это было из другого мира, пролетало перед глазами, как галлюциногенное видение, как обрывки иллюзий. Прерывистое рычание зиловского мотора оказалось намного реальней.

Наконец, машина подъехала к какому-то "режимному объекту" и, пройдя систему пропусков, встала во внутреннем дворе. Водитель с конвоирами без слов вышли, и я остался один. Одиночество продолжалось долго. Машина стояла напротив двери здания. Было слышно, как обитатели здания внутри закусывают и выпивают. Морозец стоял градусов 15. В тесноте "стакана" я умудрился постепенно вытащить из баула и надеть на себя оставшиеся теплые вещи. Постепенно возникла догадка, что я, очевидно, нахожусь во дворе Пресненской пересыльной тюрьмы и жду, когда соберут других этапируемых, после чего всех повезут на запасные пути вокзала грузить в столыпин.

Часа через три моя догадка подтвердилась. Набив автозак народом и запихнув ко мне в стакан еще одного долговязого зэка, конвоиры расселись по местам, и мы двинулись в путь. Постепенно удаляясь от многолюдных улиц, попетляв по каким-то ухабам, машина остановилась. "Сейчас будем ждать, пока подгонят столыпин на запасные пути", — сказали бывалые зэки. Ожидание было длительным и молчаливым. Все уже порядком задубели. Наконец, снаружи послышались шум подъезжающих машин, хлопанье дверей, голоса. Дверь открылась, и в проеме, на фоне света ртутных фонарей, освещавших пути, на фоне пара, исходившего от людей, появился темный силуэт. "Я — начальник конвоя. Тех, кто не знаком с правилами конвоирования, ввожу в курс, остальным напоминаю. При выкрике фамилии отвечаете: "Я", по команде выпрыгиваете с вещами на улицу, сразу приседаете на корточки. Вещи возле себя, руки на затылок. Смотреть только вниз! Называете свое имя-отчество, год рождения, статью. При передвижении смотреть только под ноги! В случае попытки к бегству конвой стреляет без предупреждения!"

И понеслось: фамилия — отклик "я!" — открывание соответствующего отделения в автозаке — шум приземляющегося тела и вещей — скороговоркой остальные данные — крики и мат конвойных — глухие удары "демократизаторов" по спинам, очевидно, для придания большей бодрости. Постепенно всех по парам пристегнули наручниками к длинному металлическому тросу, связавшему всех цепочкой. Второго зэка в моей паре страшно трясло то ли от холода, то ли от страха, то ли от нервного напряжения. Через натянутый металлический трос я чувствовал его дрожь. "Что же его так колбасит?" — подумал я. И не обнаружив за собой подобного, не без удовлетворения отметил: "Значит, я крепче его, морально сильнее".

Впереди меня оказался парень с огромнейшим баулом. Он его еле поднимал. И теперь, во время прыжков по рельсам, не в силах его нести, он волок его за собой. Ручки трещали и рвались, баул болтался у меня под ногами. Отчаянно запинаясь за проклятый баул, матеря его хозяина, я тем временем получал сзади чувствительные удары "демократизатором". Пара наша была последней. "Не растягиваться! Не растягиваться!"

Проклиная все на свете, мы наконец-то добрались до столыпина. Таким же порядком бодро заскочили в вагон и забились в два купе-отсека, человек по 15 — 20 в каждое. Все оттирали щеки, "оттаивали", дышали на руки. Через некоторое время последовала сортировка по режимам: "общему", "строгому" и "особому". Являясь единственным не осужденным, я, соответственно, и был помещен отдельно в "половинный" отсек с двумя полками.