Чтение онлайн

— По имеющейся оперативной информации — без пяти двенадцать.

Рядом со столом Пензюшкина стоял стол другого опера — Ивана Коромыслова. Коромыслов среди оперативников считался старожилом. Год в отделе — не шутка! К своему статусу Иван относился с огромным пиететом. Да что там говорить! Он просто наслаждался должностью оперуполномоченного. Преодолев грань между обычным человеком и опером, Коромыслов некоторым образом оторвался от реальности. Подражая Сильвестру Сталлоне, он никогда, даже ночью не снимал солнцезащитных очков и не вынимал изо рта зубочистку. Подобно Шварценеггеру, вместо слов «до свидания» или «пока», сквозь зубы произносил «I'll be back». Представляясь девушкам, называл себя Жаном, намекая на Жан-Клода Ван Дамма. Но больше всего Коромыслов обожал Чака Норриса и сериал про его проделки «Крутой Уокер». Именно в связи этим сериалом Ивана за глаза называли не иначе как «Крутой УОпер». Коромыслову такое прозвание льстило. Откуда ему было знать, что злые языки расшифровывали «Уопер» следующим образом — умственно-отсталый опер.

— Видать Антонычу серьёзно влетело, — снова подал голос Пензюшкин. — Ну, какие мысли?

— В принципе есть идейка! — пожевал зубочистку Коромыслов. Он порылся в верхнем ящике стола и извлёк оттуда спичечный коробок. — Анаша. Подкинем какому-нибудь дикому таджику в сумку, а потом сразу же сами и найдём.

— Рискованно, — с сомнением покачал головой Пензюшкин. — В «Прибытии» камер понатыкано. Один неверный шаг… А запись с камер просматривать будут по любому. Для закрепления. К тому же Антоныч говорил про крупную партию.

— А ты, Козёл, что думаешь? — Коромыслов повернулся к третьему персонажу, доселе молча раскачивающемуся на стуле в углу.

— С оккупантами не расскавариваю! — ответил тот и демонстративно отвернулся. Того к кому столь неуважительно обратился Коромыслов, звали Альгисом Казлаускасом. Оперуполномоченный Казлаускас, несмотря на то, что по национальности являлся литовцем, отродясь в Литве не был. В Краснобубенск же он в младенческом возрасте прилетел на самолёте из Заполярного Мурманска вместе с папашкой-прапорщиком в одну из военных частей. Годам к двадцати пяти Казлаускас неожиданно возлюбил всё литовское и с презрением стал относиться ко всему русскому. В его речи даже стал заметен характерный прибалтийский акцент, хотя ранее он разговаривал без оного, то есть совершенно чисто. Толчком к таким крутым переменам послужила тайная история, передававшаяся в семье Казлаускасов от отца к сыну. Когда прапорщик Казлаускас (дослужившийся к тому времени до старшего прапорщика) решил, что его сын Альгис уже вырос и в состоянии стать хранителем семейной тайны, он достал из тайника на антресолях маленькую коробочку и начал неспешную повесть. Содержание её заключалось в следующем. Прадед Альгиса Ромуальдас Казлаускас в конце тридцатых годов двадцатого столетия жил-поживал в богатом хуторе под Шауляем в сытости и довольстве. Хозяйство у Ромуальдаса считалось зажиточным. А он и не спорил! Такого количества кур да коров не было ни у кого из соседей! Поэтому на хуторе Казлаускасов трудились полтора десятка батраков, и он подумывал нанять ещё парочку. Но тут пришли русские. Они сказали, что Литва, изнывающая под гнётом буржуазии, теперь пойдёт по социалистическому пути развития вместе со всеми остальными братскими республиками Советского Союза. Ромуальдаса русские назвали кулаком, мироедом и эксплуататором. Коров, кур — отобрали, в его доме организовали клуб, а самого Ромуальдаса вместе с женой и детьми переселили в хлев. Ромуальдасу это не понравилось. По вечерам он курил трубку на лавочке возле хлева, с тоской наблюдая, как в его бывшем доме предаются пьянству его же бывшие батраки. «Проклятые оккупанты!» — шипел он сквозь зубы, но открыто выступать побаивался. Затем настал сорок первый год и его хутор заняли немцы. В жизни Ромуальдаса мало что изменилось. Он по-прежнему обитал в хлеву, а в его доме предавались пьянству новые хозяева жизни. Семью, однако, надо было кормить, и Ромуальдас поступил в полицию. В карательных операциях он не участвовал, но, чтобы чем-то себя занять, пристрастился к самогоноварению. И такой у него неожиданно получился забористый самогон, что на него обратил внимание сам местный гауляйтер обер-лейтенант Линке. За годы продлившейся оккупации Линке приобрёл настоящую зависимость от самогона своего полицая. Однажды, очередной раз напившись зелья Ромуальдаса, он расчувствовался до такой степени, что внёс фамилию Казлаускаса в наградной список особо отличившихся в последнем бою с партизанами. Так Ромуальдас Казлаускас получил от немецкого командования Железный крест второго класса. В сорок четвёртом немчуру прогнали, а обер-лейтенанта Линке хмурые красноармейцы повесили на молодом дубе, росшем у дома Ромуальдаса. Сам Ромуальдас не стал дожидаться разбирательств и сиганул в ближайший подлесок. Примкнув к «лесным братьям», именовавшим себя борцами за свободу, Ромуальдас пробегал по лесам вплоть до амнистии, объявленной в пятьдесят пятом году. Попав под амнистию, Ромуальдас воссоединился с семьёй и вступил в колхоз, правление которого заседало в его бывшем доме. Работал он с огоньком, когда надо выступал с идейно-зрелыми речами, а после того как председателя колхоза шлёпнули бывшие соратники Ромуальдаса по борьбе, сам занял его место и наконец-то оказался в своём родном доме в давно забытом качестве хозяина. Колхоз, возглавляемый Ромуальдасом функционировал плохо, но поскольку другие колхозы оказались ещё хуже, то колхозу Ромуальдаса присвоили звание передового. Товарищу же Казлаускасу к сороковой годовщине Октябрьской революции вручили почётную грамоту, где от всего сердца благодарили его за выдающиеся успехи в деле построения нового коммунистического общества. Перед кончиной Ромуальдас рассказал историю своей жизни сыну и завещал хранить две главные награды в его жизни как семейные реликвии. Так и передавалась из поколения в поколение маленькая коробочка, в которой лежали нацистский Железный крест и почётная грамота Шауляйского обкома партии…

— Это мы, значит, оккупанты? — взвился Крутой Уопер. — Ты…

— Оставь его! — одёрнул товарища Пензюшкин. — Время уходит!

— Ладно, — пробормотал Коромыслов, бросая злобные взгляды в сторону Казлаускаса. — Ничего не попишешь, придётся топать на поклон к Рыбину…

Витя Рыбин, опер Краснобубенского УВД таможенных оперов недолюбливал. Считал их бездельниками и белоручками.

«Сидишь здесь, пыхтишь целыми днями, — с тоской глядя на внушительную стопку дел, занимающую треть стола, думал Рыбин. — А эти красавцы шарахаются себе по аэропорту, да валюту по карманам тырят!»

Дверь без стука отворилась.

— О, Витя, к тебе! — усмехнулся его напарник Кочкин и тут же сбежал по неотложным делам. В кабинете нарисовались Коромыслов с Пензюшкиным.

— Привет, Витя! — протянул Рыбину клешню Крутой Уопер. — Как вообще дела?

— Пока ты не пришёл, всё было нормально! — огрызнулся Рыбин. — Если по делу, то излагайте быстрее! Не до вас!

— Так-то ты с коллегами! — обидчиво протянул Пензюшкин.

— Что-то здесь псиной завоняло! — наморщил нос Рыбин. Пензюшкин нахохлился и умолк.

— Витя, Витя! — примирительно заблажил Коромыслов. — Мы к тебе за помощью, так сказать, как к своему…

— Чем же я, бедный ментёнок, могу помочь гениям оперативной работы? — ухмыльнулся Витя.

— Беда у нас! — пригорюнился Коромыслов. — Дали нам сроку — пять дней. Иначе — труба! Выручи, Витюша, за нами не заржавеет! Подкинь нам какого-нибудь своего «барабана», который возле иностранцев крутится или с нашими «челноками» дела имеет. Подкинь, что тебе стоит? На один разок, не больше!

— Я своими «барабанами» не делюсь! — отрезал Рыбин, но тут ему в голову пришла отличная мысль. — А, впрочем, шут с вами. Записывайте телефон…

На встречу с тайным агентом Рыбина по кличке Жмых, Коромыслов направился в одиночку.

— Понимаешь, Сёма, — втолковывал он Пензюшкину. — Вдвоём идти нельзя, можем спугнуть. А спугнём — Рыбин нам другого «барабана» нипочём не отдаст. Так что…

Человек-собака очень переживал. Он никогда раньше не видел живого «барабана».

— Не боись! — Коромыслов по-отечески хлопнул Пензюшкина по плечу. — На твой век «барабанов» хватит!

Встречу Жмых назначил в дешёвой закусочной «Буэнос-Айрес». Коромыслов предпочёл бы увидеться в самом шикарном заведении Краснобубенска «Мамин Двор», но судя по всему, агент то ли не хотел светиться, то ли был стеснён в средствах. А жаль! Крутой Уопер в мечтах представлял как он небрежно заходит в зал «Двора» и медленно обводит взглядом посетителей. Все, конечно, замирают, с восхищением глядя на подкачанную фигуру таинственного мужчины в непроницаемо чёрных очках. Играет героическая музыка, под которую Уопер медленно движется к столику в самом центре. Садится и щелчком пальцев подзывает к себе официанта.

— Коньяку сто грамм, — лениво цедит он сквозь зубы. — Самого дорогого!

В углу раздаётся шум рухнувшего тела. Это одна из многочисленных красоток, с вожделением взирающих на Уопера, падает в обморок…

— Слышь, клоун, чего застыл? Людей не видишь? Так сыми окуляры!

Замечтавшись, Коромыслов не заметил, что перегородил вход в «Буэнос-Айрес» и мешает грязному забулдыге проникнуть вовнутрь. Он уже хотел надавать пьянчуге по шее, но вовремя вспомнил о предстоящей конспиративной встрече и решил не привлекать к себе лишнего внимания.

Жмыха Коромыслов узнал сразу. «Барабан» притаился в углу. Несмотря на тёплую погоду, воротник его чёрного пальто был поднят, глаза прикрывали такие же очки, как и у оперативника. Когда Уопер расположился за столиком напротив агента, то оставалось только поставить рядом с ними табличку «Здесь проходит встреча опера и сексота».

— Хвоста не привёл? — ежеминутно озираясь по сторонам, спросил Жмых.

— Да вроде нет, — подивился Коромыслов. — А должен был?

— Что интересует? — ещё сильнее завертелся Жмых.

— А что ты знаешь?

— Я? — «барабан» нервно хихикнул. — Я знаю всё и про всех. Тебе что, Виктор Эдуардович про меня не рассказывал? Мы с Виктором Эдуардовичем такие дела крутили! О, тебе и не снилось! Виктор Эдуардович без моих советов ни к одной разработке не приступает! Жмых то, Жмых сё… По правде говоря, я не Жмых. Настоящий мой псевдоним — Супермен Бонд. Но тебе об этом знать не обязательно.

Коварный план Вити Рыбина как раз заключался в том, чтобы отучить таможенников раз и навсегда обращаться к нему с идиотскими просьбами. Агент Жмых, он же Илья Кириллович Пустяков, не первый год состоял на учёте в районном психоневрологическом диспансере. Его манией считались страсть к разоблачению мировых заговоров, громких политических убийств, а так же предсказание природных катаклизмов. Поначалу и сам Рыбин пару раз попался на удочку Ильи Кирилловича, ну а сейчас использовал его для всяких мелких поручений. Вот, например, для оказания «помощи» коллегам из таможни. Жмых, впрочем, был безобидным алкашом и иногда мог принести на хвосте какую-нибудь информашку. К ценной её, конечно, отнести было нельзя, но всё-таки… С дурной овцы, как говорится, хоть шерсти клок.