Чтение онлайн

Потомственный юрист — очень добросовестный служака. Более того, в этом деле у придурка законный интерес и намечающаяся битва по понятиям. Решил взять реванш и продемонстрировать Антонии, какое я квёлое создание, к тому же в «группе риска» и с клеймом учета до снятия с крючка, на котором болтаюсь еще с заграничных времен?

— Отлично! — задираю подбородок, выставив его слегка вперед. — Дети отравились не здесь. Уверен на все сто процентов.

— Как давно ты здесь ошиваешься?

— Не твое дело.

— Полгода? Семь, восемь месяцев? Год?

— Дети заболели не здесь. «Шоколадница» не при чем!

— Следствие установит.

— На здоровье!

Как бы это ни прискорбно звучало!

— Проверки будут произведены, Петр. Я рад, что ты поправился, но этого не избежать, а ты не сможешь надавить на нас.

— Надавить? Ты дебил, что ли? На хрена мне давить? Считаешь, что начну выкручивать руки?

— Это не хороший прецедент.

— Еще раз повторяю — мы не виноваты, — прошу немного больше информации. — Какой диагноз?

— Не для достояния общественности. К тому же девочки несовершеннолетние, я не собираюсь делиться с тобой информацией.

— То есть я под подозрением, потому что имею запятнанный х. йней анамнез? А если малышня подхватит коклюш, тоже «Шоколадница» будет отдуваться, потому что я на них случайно чихнул, кашлянул или плюнул?

— Не утрируй!

— Да пошел ты! — грубо обрываю сочувствующий тон и лживые потуги.

— Был подлог! Даты красноречиво об этом говорят. А это статья…

— Решил напомнить номер?

— Уверен, что ты его и так прекрасно знаешь.

— Забирай своих нукеров и оставь в покое «Шоколадницу».

— Нет, — отрезает и тут же поворачивается ко мне спиной. — Смывы возьмут у всего и всех, Велихов. Будет произведена полная проверка. И это не…

— Подстава!

Сука! Червяк и жалкий трус. Решил поквитаться таким образом? Включил машину правосудия? Думает, что сможет? Ей-богу, только бы пупок не надорвал.

— Нет, Петр, не подстава. Мне жалко девочек, на лечение которых мать-одиночка потратила, — он замолкает, задрав голову, шипит куда-то в потолок, а затем засунув руки в карманы брюк, тихим, как будто угрожающим тоном, произносит, — херову кучу денег. Ей тяжело финансово и психологически. Над дочерями смеются в школе, они стали маленькими изгоями в детском обществе, которое и так особо не отличается мягкостью и добротой.

— Я их не заражал, — шепчу.

— Ты не имел права здесь работать. О чем я вообще думаю? — плюется, чертыхается и исправляется. — Тебя вообще здесь быть не должно.

— Мне не нужно от тебя разрешение.

— Это подлог! — не слушая то, что я говорю, мотает головой. — Это преступление.

— Не путай, — через зубы отвечаю. — Убирайтесь отсюда.

— Они уйдут, когда закончат. Магазин будет опечатан до выяснения обстоятельств, проведения лабораторных исследований, получения результатов анализов проб и соответствующего распоряжения.

— Баран ты, Мантуров. Душное чмо, но с полномочиями. Какого черта отца сюда привез?

— Я никого не привозил.

— То есть он сам за тобой увязался?

— Григорий Александрович мне не отчитывается. Вероятно, у него были здесь дела и потом…

— Проваливай! — недослушав, рявкаю.

Через его плечо я наблюдаю, как Тоня мечется из угла в угол в подсобном помещении. Со своего места мне все прекрасно видно. С понурой головой и сведенными перед собой ручонками, Смирнова вышагивает на небольших квадратах, искоса поглядывая на нас. Переживает за спокойствие и благополучие? Боится, как бы мы с еб.аном не задрались? Караулит нас!

— Ее зачем? — спрашиваю, насупив брови и не сводя с Нии глаз.

— Что?

— Это месть? — перевожу на него взгляд, наполненный гневом, почти яростью.

— Я полагал, что ты умнее, Велихов.

А я считал, что до сего момента работал с человеком, а не дерьмом, пытающимся утвердиться за счет физически и эмоционально слабого человека, за счет девчонки, у которой с этим магазином сердечная связь и полное взаимопонимание.

— Убирайся! — сжимаю кулаки.

Мантуров поворачивается и не спеша выходит из магазина, который намерен похоронить под бумажной кипой судебных предписаний.

Озираюсь по сторонам. Все движется и копошится, раздражает, злит и заставляет дичь творить, повышая голос, выкрикивать ругательства.

— Что вы ищете? — ору суетящимся туда-сюда «экспертам».

На меня совсем не обращают внимания, но въедливо и высококлассно выполняют свои непосредственные обязанности, заглядывая в углы и мусорные корзины.

Тоник тормозит движение, застывает в дверном проеме, напротив меня, громко охает, спрятав мордочку в ладонях, всхлипывает и проклинающую молитву причитает.

Ей больно. Неприятно. Паршиво. Она страдает только от присутствия посторонних в ее святая святых, там, где Тосик чувствует себя счастливой и в полной безопасности. Размашисто шагаю в служебное помещение. Смирнова вскрикивает, когда хватаю ее за руку и начинаю тянуть в личный кабинет. В то место, где мы могли бы поговорить наедине, без посторонних в стерильных халатах.

— Послушай меня, — шепчу, прикрывая за собой дверь. — Тоня?

— Это конец! — запустив пальцы в волосы, стрекочет. — Все! Они… Они нас похоронили. Я отменила все заказы, закрыла перед клиентами входную дверь, потому что они, — вытянув руку, указывает в неопределенном направлении, намекая на тех, кто сейчас хозяйничает в торговом помещении, — приперлись и сказали, что… Меня фактически обвиняют в неаккуратности и несоблюдении санитарных норм, а также намекают на нарушение технологического процесса. Петя, у меня нет диплома. Я не училась официально. Не заканчивала кулинарных техникумов или торговых институтов. Я не повар, не технолог, не кондитер. Я самоучка, получившая сертификаты в интернет-пространстве, участвуя во всевозможных конкурсах и мастер-классах. Я не специалист. Я выскочка, которая нарушает технологию приготовления. Я травлю людей! Понимаешь?

— Неправда, — еле двигаю губами, хриплю и не могу повысить голос, чтобы донести до ее ушей одну простую мысль. — Ты ни в чем не виновата. Мы разберемся. Нужно время. Уверен, что это ошибка. Обыкновенная…

Но мерзкая и до боли ощутимая! Расследование затянется, а тут как раз этот факт смерти и подобен.

— Моя кухонное пространство признано… Петя, они сказали, что там нарушены габариты. Что я не имею права занимать это помещение, что оно не предназначено для тех целей, которых я тут достигаю. Что я…

— Тихо-тихо, — неуверенно обхватываю женские плечи и подтягиваю Тоника к себе. — Мы со всем разберемся. Обещаю.

— Весь персонал погонят на медицинское освидетельствование. Я не понимаю. И девяти месяцев не прошло, как мы все это проходили. Неужели кто-то принес заразу? Егор сказал, что заболели дети. Дети! — пищит Смирнова.

А это значит, что соответствующее время подошло? Ах, как не вовремя, хотя… Я чист, здоров, но под наблюдением. То есть, когда лаборантишки начнут рассматривать чашки Петри, установив их на предметное стекло под микроскопом, то обязательно найдут следы лечения и продукты жизнедеятельности микроорганизмов, которые я с большим трудом извел. Я должен ей все рассказать, признаться в том, что был болен, что бессовестно подтасовал результаты несуществующих анализов, которые якобы сдавал для оформления санитарной книжки, купил необходимые справки и влился в коллектив, будучи нехорошо больным. Ведь если сволочь начнет копать целенаправленно под меня, то естественно всплывет тот факт, что я сбежал с прошлого места жительства, будучи поставленным на учет по неблагонадежному состоянию здоровья, угрожающему окружающим меня людям, что я долгое время игнорировал лечение и не придавал значения серьезности поставленного мне еще там, за бугром, диагноза, пытался избежать всего, что мне настоятельно рекомендовали и предписывали. Я бравировал своим здоровьем, ставя на кон чужое благополучие и спокойствие. Егор, пожалуй, прав: