Чтение онлайн

Отец, как это ни странно, не останавливает меня, но почти демонстративно отходит в сторону. Вот так шарахается? Так сильно избегает? Боится подхватить заразу? Чувствует неприязнь или страх? Он, по-видимому, ипохондрик со стоическим характером?

А я теряю хватку. Все намного проще, как зазубренное лезвие бритвы Оккама. Отец стесняется меня! Он краснеет и прячет взгляд, не смотрит, но внимательно изучает свои туфли, суетится взглядом по полу, трепещет ресницами, чувствует неприятие. Он избегает меня? Желает откреститься?

— Я здоров! — зачем-то шепотом произношу, нахально обратившись к нему лицом. — Я докажу…

В ответ — лишь нехорошая, потому что злобная, надменная и издевательская, ухмылка и звенящая тишина…

— Как ты, цыпа? — она перебирает мои волосы, накручивает на указательный палец прядь, бережно оттягивает, как новогодний серпантин, распускает и подбивает колечко, которое держит форму и не расправляется. Я чувствую, как оно пружинит и застывает у нее в руках. — Тебе идет! — хмыкает сестра, целуя мою макушку.

— Что именно?

Хандра, сплин, пограничное состояние, упадничество, угнетение и разбитость, из-за которых я чувствую себя взмыленной клячей без настроения? Такая вот смешная биполярка, а сил, на самом деле, просто нет. Ни на что и ни для кого. Все злит, бесит, жутко раздражает и вызывает отвращение. Я отравиться, утопиться, застрелиться хочу или без страховки спрыгнуть со второго этажа, например, перемахнув через перила моего балкона.

— Длинные волосы. Мы стали забывать, какая ты, когда стягиваешь хвостики, изображая озорную Пеппи.

— А-а-а, — раззеваю рот, не скрывая раздражения.

Вот оно что! Вот, что воодушевляет сверхэмоциональную Юлу! У нашей курочки с головкой все-таки не все в порядке — стойкое бобо, без надежды на рецидив или полное выздоровление. Ну, нельзя быть такой. Это тяжкий грех, возможно, глупая наивность, непосредственность и постоянно распахнутый взгляд на безобразное живое окружение. Такой нежной и чересчур отзывчивой нельзя быть в этом мире. Подставишь пальчик — отхватят целую конечность. Возможно, даже не одну. Как известно, все от аппетита и остатков совести зависит. Так, как же достучаться до нее с этим пожеланием? Видимо, никак, а у Юлы странно так и не заросший младенческий родничок выпирает и не позволяет дать кому-то сдачи, чтобы гадам неповадно было ее терзать. Кому? Тому, кто больше всех этого желает:

«Например… Например… Например?»,

а впрочем, это и не важно, ведь большего романтика среди ныне здравствующих, чем моя старшая сестра, надо только поискать. И, между прочим, не уверена, что сыщется подходящая хотя бы в первом приближении кандидатура на роль простофили, каковой является наша Юля.

— Они не длинные, кура.

Я просто перестала стричься и решила образ обновить, перейдя на что-то более изящное, симпатичное и нравящееся. Нравящееся всем мужчинам:

«Например… Например… Например? Господи, какая ерунда, гендерная предубежденность, девчачья ветреность и кукольная красота!».

— Ты ведь поняла, что я хотела сказать. Зачем нудишь и делаешь замечания? Что с тобой?

— Не знаешь? Не знаешь, да? — приподнимаюсь и отклеиваюсь от груди сестры, к которой прислонилась, чтобы расслабиться и почувствовать теплоту родного тела.

— Тонечка-Тонечка-Тонечка…

— Замолчи! — пищу и отползаю от нее, протирая задницей покрывало, которым застелена моя кровать.

— Тише! — Юла приставляет палец к носу и делает мне знак уменьшить громкость, в идеале — замолчать, конечно.

— Все кончено, кончено, кончено, — сучу ногами, усаживаясь в изголовье кровати, а пристроив наконец-то попу, быстренько подтягиваю их к себе, согнув в коленях.

— Ничего не кончено! — отрицательно мотает головой.

— Легко сказать, — бурчу. — Подумаешь, да? Ничего не случилось, да? Все хорошо, да?

— Нет, не легко и не хорошо. Но зачем так убиваться, если в скором времени все разрешится? Мы ведь сделали так, как порекомендовали и назначили.

— Мы что, ребенка лечим?

— Тонь, перестань язвить!

По ее недалекому разумению все хорошо и до тошноты стабильно. А по мне — царит провал и здравствовать желает полное фиаско! И на сегодняшний момент на кону стоит деловая репутация — моя, конечно, и в довесок, магазина; послевкусие или чертов осадок от того, что было. Что еще? Длинная клиентская память, которую ластиком не стереть, и маркером не зачеркнуть по чьему-либо назначению или настоятельной рекомендации. До сих пор перед глазами маячат «водолазы» в белоснежных комбинезонах, снующие между витрин с выпечкой и шоколадом. Не знаю, как смогу забыть такое. Для меня это было настоящее насилие. Эти проверяющие надругались над моим магазином, они пытали «Шоколадницу», засовывая ватные палочки туда, где ни разу не было солнечного луча. Произвол и грубость! А уж откровения этого… Кого?

«Да идиота, черт бы его подрал!» — шиплю эпитет про себя, пытаясь запихнуть нецензурщину подальше, в забытые, побитые склерозом мозговые закрома.

Признания Велихова просто вывели меня из себя!

— Что лично тебя связывает с этим местом? Что? — прищуриваюсь и устраиваю старшей почти допрос с пристрастием. — Ты знаешь название. Знаешь, сколько человек работают, какую продукцию мы там реализуем, а иногда и производим. Наверное, в курсе про контракты. И-и-и, — распахиваю глаза, — на этом все! Все, Юля. Вот твой потолок. Ты совладелица, но только на бумаге. А за все фактически отвечаю я.

И, конечно, Велихов! Теперь даже не знаю, как его назвать. Не поворачивается язык ввернуть какую-нибудь шутку или вспомнить смешное прозвище, которым мы его по детству называли. Все, что произошло, исключительно из-за него. Никаких сомнений!

— Цыпа?

— Не трогай меня, — зачем-то выставляю руку перед собой, словно отталкиваю совсем не приближающуюся Юлю от себя.

— На тебя больно смотреть, — изображает жалость, излучая уныние и чертово сочувствие.

— Не смотри.

Всего делов-то! Господи, да в самом деле!

— Родители волнуются.

— И выбрали тебя парламентером, да?

— Причем тут это? — она все-таки подсаживается ко мне, легко толкает в бок и укладывается головой мне на плечо.

— Слезь с меня, — дергаюсь.

— Ай! — вскрикивает Юля. — Больно же, — скулит, но не сдается, — злючка-дрючка.

Да-а-а-а! Им все хиханьки, да хаханьки. А мне погребение, к тому же заживо и при свете дня. Вся улица следила за тем, как люди в белых мантиях выносили ящики с пробами, как я провожала их карету, как собачьими глазами наблюдала за тем, что вообще происходило. Меня убили и расчленили тогда — пять дней назад!