Чтение онлайн

«Я преступник!» — ну вот, себе признался, теперь осталось Нии обо всем спокойно рассказать.

— Тонь, — подаюсь немного на нее, — послушай меня, пожалуйста. Сможешь?

— Что? — Смирнова будто отмирает.

— Никого таскать никуда не будут.

— Это не смешно! Пусти, — начинает дергать плечами, пытаясь избавиться от меня. — Больно, Велихов! — взвизгнув, подпрыгивает на месте.

— Мы справимся с этим, — держу крепко, — я обещаю тебе, что никто не пострадает…

Кроме меня, конечно!

— Самоуверенность — твоя отличительная черта! Убери руки, — оскаливается и шипит.

— Это я! — рычу, исподлобья разглядывая ее лицо.

— Ты! — словно подтверждает.

Она не поняла! Мне нужно четче выразиться, чтобы избавить нас от чертовой двусмысленности.

— Я причина этой гребаной проверки.

— Господи! — она подкатывает глаза. — Тебе бы эго проверить. Ты, ты, ты, ты… Только ты! Всегда и везде! Игра — только на твоих условиях. Победа — любой ценой.

— Ты такая же… — язвительно хмыкаю.

— Ах, это моя вина? — прищурившись, с присвистом произносит.

— Успокойся. Давай успокоим бурю.

— Пошел ты! — плюет словами, топочет ногами, сгибает их в коленях, глубоко — на сколько я ей позволяю — присаживается, и гримасой ненависти портит свое красивое лицо.

— Я болен, Тоня, — резко убираю руки, отпускаю и даю возможность отойти от меня. — Был! — мгновенно добавляю, заметив удивленный взгляд и приоткрытый рот. — Была проблема…

— Какая? — шепчет нехорошим голосом, что-то, видимо, подозревая или о чем-то догадываясь.

— Если проще, то я бы не прошел санитарную инспекцию. Это…

— Ты-ы-ы-и-и-и… — пищит на высоких нотах. — Не могу поверить!

Однако, видимо, придется!

— Но я здоров, — опустив глаза, сообщаю, на самом деле, чересчур хорошую новость, которую я совсем не так должен был ей преподнести. Совсем не так!

— Ты обманул, что ли? — Смирнова странно приближается ко мне, становится в точности напротив, задирает голову и широко распахивает глаза, словно выталкивает их из орбит. — Заврался, да?

— Я не мог сказать, — взгляд ответно отвожу. — Пойми, пожалуйста, гордиться нечем, да и…

«Когда? Откуда? Как она смогла?» — я не успел зрительно зафиксировать пощечину, зато прекрасно ощутил обжигающее касание ее руки на своей щеке.

— Все будет хорошо… — прикрыв глаза и стиснув зубы, произношу.

Еще один удар! Другая сторона. Скула, щека. Все заслужил! Поэтому не отворачиваюсь и не пытаюсь остановить хлесткий шпарящий удар. Похоже, Смирнова не станет слушать оправдания, зато физически оторвется на том, кто нагло обманул и нанес урон делу ее жизни.

Да будет так! Перетерплю. Тяжелая рука, гнев разъяренной дикой женщины-кошки, которая вкладывает всю душу в оплеухи, коими вознаграждает проглотившего язык меня.

Квакаю и мгновенно затыкаюсь, зажмуриваюсь, пряча глаза от женских пальцев, мельтешащих возле моего лица.

— Сволочь! — кричит Тосик, заканчивая ручную экзекуцию.

По ее дрожащему и неуверенному голосу я понимаю, что она страдает, переживает, и в то же время сильно негодует.

— Сдохни, мразь! — визжит и, отскочив от меня, поворачивается ко окну. — Будь ты проклят! Не-на-ви-жу!

«Мне жаль» — про себя произношу, смаргиваю несколько раз и облизываю губу, которую Смирнова порвала мне, когда прикладывала ладонь, выпячивая кольцо на среднем пальце. Обод зацепился за мякоть и, расцарапав ткани, повредил ее. Кровь чересчур соленая, металлическая, противная и отравленная херней, которую я закидывал в себя, выполняя назначения врача, попадает мне на язык, сильнее раздражая слизистую, третируя вкусовую братию.

— Я не болен…

— Убира-а-а-йся! — орет, не слыша мои потуги оправдаться.

— Я с этим разберусь.

— Обойдусь! — оборачивается и, гордо вскинув подбородок, кричит, словно находится в агонии. — Пошел к черту! Так тебе понятнее?

Вполне!

А ей, похоже, нужно время? Она должна все взвесить, обдумать, примериться к неожиданному неприятному положению. Она должна сгруппироваться и найти выход из сложившейся ситуации. Должна меня простить… Должна… Должна!

— Я помогу! — сиплю сквозь зубы. — Тосик?

— М-м-м-м! Как ты меня задрал! Я заявлю в полицию, если ты не отстанешь. Что непонятно? Ты достал меня! — сжимая руки в кулаки, дергает ногами, словно избалованный ребенок в магазине, в котором мнительная мать не соизволила купить ему игрушку. Теперь обиженный малыш вынужден кататься на общественном полу, показывая свой характер и прогибая родственницу на доброту и щедрость. — Преследуешь? Портишь жизнь? Что я тебе сделала? За что-то мстишь?

— Нет, — бухчу под нос.

— Детство закончилось, Велихов. Все уже прошло!

Она мгновенно обрывает свою речь и завороженно смотрит куда-то вдаль, через меня, поверх плеча, словно с кем-то взглядом там встречается и ищет одобрения. Повернув голову, скашиваю взгляд и точно вижу темную крупную фигуру, застывшую в проеме. А как же так? Я ведь досконально помню, как самолично закрывал дверь, а сейчас она открыта, а конфиденциальность разговора с Нией нарушена. Нас слушают и, вероятно, слушали! Другой вопрос:

«Кто и как давно?».

Зачем гадать, придумывая версии? Это ведь отец… Его коронный выход после того, как Мантуров ушел, оставив после себя разгром и бл.дский ад, настал черед того, кто догрызет нас, вырвав сердца и сжав трепыхающиеся мышцы в огромных кулаках, заливая пальцы кровью. Его Величество — непотопляемое, несгибаемое и несгораемое правосудие! Отец пришел добить нас?

Он смотрит исподлобья на меня, совсем не замечая Нию. Старший сосредоточен лишь на мне, исключительно меня Григорий Велихов испепеляет цепким и пронизывающим взглядом, неспешно препарирует, внимательно изучая внутренности и компоненты собственного старшего сынка, который, как это ни парадоксально, выступил первопричиной тому, чему отец стал единственным свидетелем.

— Добрый день! — сглотнув, он произносит, все еще пристально таращась на меня.

— Ой! — вскрикивает Туз и сразу зажимает рот.

А я давлюсь слюной, закусывая собственным языком. Все тайное рано или поздно становится явным. Об этом я ни на секунду не забывал. Не рассчитал, что все-таки придется так пошленько вскрываться. Не думал, что на четвертом десятке случайно посвящу отца в интимные подробности неприятных событий плодотворной личной жизни.

Наверное, мне уже пора. Не обернувшись, я направляюсь на выход. Нет больше желания и потребности заставлять Смирнову повторять теперь уже при очевидных свидетелях, какое я ничтожество и эгоистичная дрянь, разрушившая все, что создавалось кровью, мотивацией и потом.