Чтение онлайн

— Я сделал все, Егор Михайлович! Слышно? — рявкаю ему в лицо, как только он оказывается на острие атаки.

— Да, — искусно парирует мой удар и молниеносно отступает, занимая оборонительную, почти непрошибаемую позицию.

— Чего тебе еще надо? — размахиваюсь и наношу первое ощутимое прикосновение к его плечу.

Мантуров отводит руку и кривит губы.

— Больно? — шиплю, щажу его, снижая интенсивность своих маневров.

— Нет, — скрипит зубами, молниеносно организовывая контратаку.

— Я ушел из конторы, — продолжаю.

— Все равно, — мне тут же отвечает.

Я сально ухмыляюсь и подкатываю глаза:

— Ей-богу, Мантуров, в последнее мне верится с большим трудом.

— Мне! — выговаривает, отчеканивая каждое гребаное слово. — Все! Равно!

— Захотелось поквитаться, старичок? — наношу еще один удар и в ту же руку.

Увы, Мантуров добротно вышколен и хорошо обучен, а я — опять увы — слишком предсказуем и совсем неоригинален. Он отворачивается, и мгновенно осуществляет свой парирующий выпад.

Я слышу резкий свист клинка и краем глаза замечаю вспышку, словно молния разрезает небеса. Сабля больно задевает мой висок и щеку, а я зажмуриваюсь и грязно матерюсь:

— С-с-сука! Бля-я-я, — сиплю, костяшками прикладываясь к вздувшейся от раздражения коже. Похоже, у меня идет кровь. Смахиваю капли и вытираю испачканную руку о фехтовальные панталоны. — En garde! — не дав времени на рекогносцировку, командую в спину отвернувшегося от меня Егора. — En garde! En garde! — повторяю, резво устремляюсь на него, осуществляя молниеносную и неожиданную атаку.

А дальше все, как в непроницаемом тумане! Мы рубимся без правил. Для нас их попросту не существует. На каждый поражающий меня укол-удар, я наношу десяток мелких, но чересчур болезненных укусов.

Егор плюется и орет:

— Ты должен был сказать! Сказать все! С самого начала.

— Что? — размахиваюсь и попадаю своему противнику в шею, скольжу клинком по куртке, под которой у него находится пластрон, защищающий грудину и подмышку.

Мантуров отскакивает, но не сдается.

— Что она с тобой! — задыхаясь, отвечает. — Что вы с Антонией встречаетесь!

— С какой стати?

— Это правильно. Это честно. Справедливо, наконец.

— Я не встречался с Нией! — снова наступаю. — Не встречался.

— Ложь!

— И ты решил нам отомстить за то, что правдой не считаешь? Захотелось власть показать? Я, по твоему мнению, соврал, а ты задумал объяснить нам в игровой, конечно, форме, что такое «хорошо», а что такое «плохо». И какая поджидает кара тех, кто, опять же по твоему сугубо субъективному мнению, нагло врет.

— Неправда! — он отрицательно мотает головой, одновременно с этим следит за мной и стремительным движением моего клинка. — Назад! — горланит, когда я слишком близко подбираюсь. Егор резко выставляет руку и прочерчивает еще раз на моей щеке свой персональный знак.

— А-а-а! — отпрыгнув, сгибаюсь, прикрыв руками лицо, сквозь пальцы ворчу. — Какого хрена ты прицепился к Нии? Свою крышу, видимо, предлагал, потом сочувствующего или святого изображал, ревнителя заповедей господних. Ты приперся в магазин, хотя знал, что это было точно лишним.

— Я не трогал ее.

— Издеваешься?

— Не трогал. С чего ты взял?

— А твои проверки, например. Ты заявился к ней и стал строить из себя героя. Хватал ее за руки и утешал. Я все видел. Ты…

— Ты ревновал? — спрашивает, буравя острым взглядом.

— Нет! — рычу.

— Ревновал!

— Считаешь, что достойно вел себя?

— Исключительно в интересах своих клиентов.

— Не лечи меня.

— Ты меня в чем-то обвиняешь, Велихов?

— Это был однозначный перегиб. Решил продемонстрировать силу и доказать, что на многое способен? Только вот нацепить кольцо на палец Нии ты не смог…

— Повторяю еще раз! Я вел дело, Велихов. А ваша «Шоколадница» была в нехорошем списке.

— В твоем! В твоем списке, сволочь! Тебе захотелось проучить нас. Задело, что свадьба сорвалась? Тебя закоротило, мозги поплыли. Она не виновата. Так я еще раз спрашиваю… — не успеваю договорить, как получаю серию стремительных, не поддающихся парированию ударов.

Похоже, у обиженного героя вдруг открылось второе или, черт возьми, третье дыхание, и в результате такого неудачного стечения обстоятельств я выступаю в качестве тренировочной груши для совсем еще зеленых новичков, потому как больше не сопротивляюсь, зато с покорностью встречаю каждый результативный для фехтовальщика удар. Расставив руки, я отхожу назад, но головы не опускаю. За это получаю обжигающие, больно жалящие, ядовитые щипки острого клинка по своей роже. Моргаю в такт каждому прикосновению металла к коже, дергаю губами, оскаливаюсь и, напоследок стиснув челюсти и разбрызгивая слюни, бессвязно, по-звериному и с задушенным хрипом рычу и туберкулезно кашляю.

— Ты когда-то задал мне вопрос, Велихов, — он ухмыляется, наслаждаясь своей безоговорочной победой и, конечно же, не останавливает набравшей колоссальные обороты атаки. — Припоминаешь?

— Нет, — не парирую удары, а лишь мотаю головой за каждым касанием его клинка.

— Что! — размах, удар, оттяжка, адский свист. — Такое! — укол, еще один укол, еще, еще, еще, укол, удар, оттяжка, пронизывающая боль. — Любовь! А-а-а-а?

— Я этого не помню, — вышептываю, еле двигая губами.

— Тогда я не нашелся с ответом, — Мантуров наконец-то останавливает свою атаку. — Увы! — пожимает плечами. — Голова иным была забита, — отводит рабочую руку в сторону, стряхивает кисть и полосует воздух окровавленным клинком. — Но сейчас, — он устремляет взгляд точно на меня. — Сейчас, сейчас, — через зубы произносит, — я готов ответить! Все еще желаешь знать?

— Да, — смаргиваю выступившие слезы и вытираю сочащуюся кровь из ссадин, которые он мне нанес.

Еще один взмах, который я специально пропускаю, и удар кулаком прямиком мне в челюсть. А вот этого я совсем не ожидал. Ноги подкашиваются, колени сильно сгибаются, а сам я заваливаюсь сначала вперед, а затем назад.

Бесконечный потолок и очень яркий свет, струящийся из прямоугольных плафонов — все, что видят в настоящий момент мои замершие глаза. Запах и мерзкий вкус собственной крови, которую я вынужденно пробую языком, катаю в глотке, а затем проталкиваю к себе в нутро — все, что чувствую и вынужденно потребляю.

— Ты любишь ее, Велихов! — словно обвинение бросает.

Нет! Он не прав… Пиздец, как сильно сука ошибается.

Я не люблю ее…

«Я одержим! Но не люблю… Я! Эту! Женщину! Обожаю! И боготворю!» — растягиваю рот в улыбке и застываю с омерзительным, как будто замерзшим, неживым оскалом.

— Ты любишь Нию.

— Не-е-е-ет! — отворачиваюсь от него, устремляю замыленный взгляд на выход из помещения, в дверном проеме которого, кажется, возвышается темная, почти иссиня-черная фигура.