Больше в стране, именуемой Польшею,в парке не носятся Шлойме и Мойшеле,Сарка не бегает взапуски с Лееюпольскими ясеневыми аллеями.Больше не светится окнами спаленкатех близнецов, тех разбойников маленьких,что на катке воевали друг с дружкою,по льду лупя самодельными клюшками.Только поземка танцуется Польшеювдоль по жидовским кварталам заброшенным.Тишь поселилась под старыми крышами,мыши, как дети, и дети, как мыши там.Тихо в стране, именуемой Польшею…
Дан Цалка
(1936–2005)
Идешь по Риму
…Идешь по Риму. Наизусть. Всех таинств причастясь его.В гробу видавши этот Рим когда еще… И бешенствосужает белые зрачки, и с закушенною губойна город щуришься, что мы, что так любили мы с тобой:на всю двусмысленность его объятий – хваток-наизлом,на кодлу «rerum dominos», на них, стоящих за углом,прекраснолядвийных рабынь, чьим тушкам достает страстеймеж унижением своим и тошной волею своей.«Какая гадость! – пишешь ты: какая низость! сколько летдышу я воздухом тюрьмы, которой и названья нет!..»…А вкус «кастельского» уже претит пресыщенным устам?увял букет? вин аромат лелеять нёбо перестал?и намозолил бельма Тибр? Джаниколо у нас пустырь?базар провинциальный? А – когда и вспоминаешь ты —как пировали напролет на холме «Рафаэля» приигре на кровлях городских лучей медлительной зари,как слепо столбенели пред каскадов водяной резьбой,как папских скиснув… – говоришь: «Мы были молоды с тобой».…Ты Константиновой стопы прожилки счел б и в темноте.Не харч в трактирах смаковал – трактирных пиршествастрастей!Ты слышал грай ворон в речах политиков и, как с листа,читал по рылам, что маразм вписали подлость и тщета,когда, напротив их гнезда в «Мороженом “Джолитти”», мыподглядывали их возню из подворотен полутьмы.«…Не-кро-поль» – медленно цедишь со всей гадливостью,давноотворотившись к городам отдохновенья сердцу, ноты ль не сходил за своего в шатре роскошной голытьбы,то Вечность на песке времен раскидывает, чьи столбыв рост божествам – Агафье, глаз ее слезинкою горит —и – Эрос Буйствующий… Взгляд стекает в боен лабиринт,где страждут пилигримы. Но – причастны к тайне счастья мы:«Рискуй украсть!» – чему залог – наше цветенье средь зимы!…Да! одиночество – болезнь, но несмертельна эта боль.В рассвета пепле, да склонит тень Эвридика над тобой!скует дыхание, распнет среди простынной белизны,но – ты, тоскуя, вспомнишь Рим прелестный наш,где даже в сныврывался город-Властелин Неулестимый, чья рукапри склоне дня над головой вздымала монументы, каксекиры, он – сокрывший лик под рябью ста карикатур —Рим – весь во всем и весь нигде, как по изгнании – Сатурн!…И тот ночной концерт в саду, когда, при факелах горя,и – от предчувствия! – лицо цвет принимало янтаря,и как всегда полувсерьез шептал ты, вспоминая ту,трамвайной незнакомки «ах, божественную красоту»……О, как терзает нежный слух квартет потасканных бродяг,бродячих музыкантов, что поют на мертвых площадях,(однако, с наслаждением мурлычешь их мотивчик, да?) —еще бы! римлян сучью кровь – ты презирал ее всегда……Ты охолопел. Виртуоз Посланий-В-Склянках-По-Водам!Рим – барин твой! А ты ему настолько душу запродал,что трусишь, что твоя хвала простая Риму так проста,что слух плебейский не почтят твоей духовности уста!или любовь так велика твоя к нему, что стала всейтвоею жизнью? и – нельзя! как только обожраться ей?и что любовь самим должна тобою быть осквернена?и только через скверну путь в мир из Горчичного Зерна!…Ты – прав. Не принесли года свободы мне и счастья – нет!И все еще привержен я пристрастьям юных наших лет.Но тыще бесов дав приют в себе, я не менял лица,но не осмеливался сам рубить наотмашь, до концапо тонкой паутине над провалом черной пустоты;как Гулливер!.. Чтоб боль! чтоб боль! чтобы – от шеидо пяты!..чтоб шорох боли в волосах!.. чтоб кожей всей своей: я – жив!
Иегуда Амихай
(1924–2000)
От переводчика
Иегуда Амихай – самый знаменитый поэт современного Израиля. При личном знакомстве он производит впечатление сдержанного, даже тихого, очень воспитанного и скромного господина. Тем не менее его очень много. Он занимает много места в Израиле, в культурном пространстве страны. Иегуда Амихай – поэт страны, признанный страной.
Он не герметический гений, гений поэзии послезавтра или никогда.
Он не имперский, бронзовеющий на глазах, певец истории и государства.
Не элитарный поэт (узкий кружок своих…). Амихай – поэт-демократ. Он для всех.
По-моему, Амихай не рискует в стихе. Поэтический темперамент не понуждает его к прогулкам по канату, не чреватым падением лишь при полной вере в наличие этого волоска над бездной. В этом смысле Амихай похож на Бродского – прочностью и безрисковостью поэтики, традиционализмом.
Содержание стихов Амихая – поэзия, увиденная и нащупанная в миру, в бытии, метафизика ему не чужда, она не объявлена, но дает о себе знать холодком, метафизическим сквознячком его стихов. Но стихи эти открыты для прочтения и соучастия, открыты читателю, выданы современникам на сопереживание.
И при этом его поэзии свойствен аристократизм. Того толка, когда за простотой изъяснения стоит изысканность речи, добротная, джентльменская ясность – ясное сознание.
Натравить хищные воспоминания
Сегодня я думал о ветре в твоих кудрях,о том, насколько раньше тебя я пришел в этот мир,о вечности, куда я раньше тебя уйду.О пулях, нашедших не меня на войне,А моих однополчан,которые были лучше, чем я,потому что не продолжили жизнь, а я жил,о том, как ты стоишь летом голая перед плитой,и о том, как, прищурясь, пытаешься дочитать страницупри последних лучах уходящего дня.Смотри: мы получили больше, чем жизнь.А теперь надо взвесить все, все оценить в тяжких снахи натравить нашу хищную память на то,что есть «настоящее время».
Белая негритянка
Опять тоска моя и томленье,когда на чужие смотрю освещенные окна:кто?.. – некто… что? – стоит… где? – перед зеркалом… Илиуже снегопад состоялся внутри, в спальне,посторонний король лег по королевскому праву на женщину,что могла и должнабыть моей.Белая моя негритянка!С Абиссинской улицы,с фальцетом дерзкого пацана,не успевшим сломаться.С нею, в горячей ванне.А из соседнего переулка доносит обрывки диспутана религиозную тему.
В моем времени, в твоем пространстве
Мы бывали вместев моем времени, в твоем пространстве.Ты представляла место, а я – время.Покой, тишина и тигрица – уживались в твоем теле, покудато в цветах, то в шелках, то в белом, то припав и отпрянув,неслись мимо нас времена этого года.Всем в себе человеческим мы поступились ради тигриногоправана безмятежность, вечность, но и на готовностьв любую минуту полыхнуть и сгореть без остатка,как сухие травы горят на исходе лета.Я делил с тобой дни. Ночи.Мы переглядывались с косыми дождями.Мы не видели снов.Сны нас не посещали. Мы не были «точно сновидцы».Покой и тишина ночевали в нашем безумье.В моем времени. В твоем пространстве.Все это не иначе как сновиденье,а тебе – сновидения в эти ночивозвещают конец нашего романа.Как возвещает множество чаеко близости берегов.
Сонет
На их войне, четыре года, отрешивсебя от гнева и любви к врагам, отстранясь,мгновенья безмятежности души отецкопил для нерожденного меня.Мгновений горсть. Под бомбами, в пескекровавом горсть собрал, ее сбереги с нею рядом сохранялся в вещмешкеотцовой мамы каменный пирог.Он складывал в глаза завалы тел —пускай его глазами я взгляну —он возлюбить, запомнить их хотел,чтоб я не лег, как неопознанный мертвец,он трупами набил глаза. Ошибся мой отец:я шел на каждую свою войну.
Мы были удачным изобретением
Они ампутировали, отъялибедра твои от чресел моих.Со мною онивсегда полевые хирурги.Они расчленили нас, разобралина тебя и меня. Инженеры.Жаль. Мы были удачным изобретением любви,мы были любовной конструкцией:биплан из мужчины и женщины,с крыльями и со всем прочим:немного взлетали,немного летали.
Хаим Гури
(р. 1923)
От переводчика
Хаим Гури – знаменитый и авторитетнейший поэт старшего поколения, живой классик живой поэзии Израиля. Знают и читали его все. Так же как школьные хрестоматии не обходятся без Х. Гури – хрестоматийная его биография очень интимно родственна истории Эрец-Исраэль, и история не обошлась без него.
Вот его торжественная биография. Родился в 23-м году в Тель-Авиве, в семье российских евреев, через четыре года после их приезда в Палестину. Это так наз. «Третья алия», алия послереволюционная. Пароход «Руслан» увез беженцев из бушующей страны (как знать, может быть, сегодня из бурлящей, смятенной России выезжают родители нового израильского классика? Как знать…). По крайней мере – в семье говорили по-русски. Хаим русского не знает.
Учился в «рабочей» школе, в сельскохозяйственном училище, в Иерусалимском университете: занимался ивритом, ивритская и французская филология. Слушал курс современной французской литературы в Сорбонне. (Париж его молодости до сих пор подает реплики в стихах Гури.) Французский Гури знает.
Традиционная офицерская карьера местного «аристократа»: Пальмах, старший офицер курсов подготовки кадров десантников (Чехословакия 47–48 гг.), все войны Израиля, включая Войну Судного дня, которую прошел уже в годах и в чинах – полковником… Все литературные премии Израиля, включая «Прас Исраэль» в 88-м году. За поэтическое творчество.