Государственные поручения: как в 47-м году он обеспечивал переправку еврейских беженцев из Европы в Палестину, для чего был послан в Венгрию и Чехословакию, так пару лет назад – занимался вывозом эфиопских евреев из Африки.
Хаим Гури поэт, прозаик, драматург, публицист, сценарист документально-художественных фильмов (премия «Золотого орла»), журналист (премия Соколова за книгу «Напротив стеклянной клетки» – дневник процесса Эйхмана), член редколлегии газеты «Давар».
Это парадная биография. А судьба…
17 книг на иврите, не считая переводов на языки. Это судьба, потому что есть другой Хаим Гури – поэт Гури, чьи лирические стихи – чей корпус поэзии – эпос новейшей истории Израиля, живой, кровоточащей и поющей новой старой истории.
Его поэзию отличает повышенная пристальность эпитета, завышенная точность метафоры, высокая культура сдержанной речи, европейская элегантность интонации, сочетающаяся с израильской солдатской хрипотцой, ирония. Ирония не заменяет поэзию, но способствует ее устойчивости в непоэтическом мире.
Переводить Гури – удовольствие, и удовольствие трудное: весьма часто его прозаизмы оказываются на поверку исполненными самого высокого поэтического напряжения, а, казалось бы, самые что ни на есть патетические пассажи заминированы аннигилирующим сарказмом, насмешкой над историей – хрестоматийной, т. е. плоской, над временем – суетным, над славой – приходящей и проходящей, над самим собой – классиком Гури. Друзья зовут его Джури…
План дневника
Полночь. Ночи тысяча девятьсот сорок седьмого года.Одна из полночей того января.Снег на городе, который – был.Снег на городе, которого – нет.Снег на лохмотьях его одежд —драных шелках эпохи кайзера,времен гусар,времени вальсов.Ночь – над батальонами татар,марширующих по бульвару Марии-Терезии.Над взрывами американского хохотавозле дворцовых решеток Шенбрунна.Над пачкой «Пелл-мелл» —цена девчонки в ночной рубашке.Над банкой тушенки «Булл-биф» —цена ее двух ночей.Грузовики «Джойнта», как неотложки,подкатывают к «Ротшильд-шпиталь»,подвозя травмированный еврейский народ,меняющий на толкучке фотоаппаратна горсточку робкой надежды.Ночь в баре «Казанова».Черные из «US-Army» в красном топчутся светесо златокудрыми девушками.Снег на невыговоренных словах,принадлежащих мертвым.Полночь. Одна из ночей сорок седьмого года.Ночь – на ампулах, приготовленныхдля уколов в мышцы зараженного города.Снег – на улицах.«Запретная зона» (на четырех языках).Выходит, что вход в квартал опасней самой войны…Снег – на бронзовых крупах коней,морозом схваченных на бегу.Снег – на каменных девах,еще сберегших свою невинность.
Выбор
Правду,всю правду,ничего, кроме правды.Голый,как новорожденный.Голый, как омытый мертвец.Ни города – убежища,ни рогов храмового жертвенника – ничегона опускающемся горизонте.Голый, голее некуда.Один. И нет одиноче.Язык – за зубами.Если язык развяжется…А если в конце концов —язык развязать?..Голый. Лицом – к горам.И не поднять руки, чтобы отстраниться.Эта усмешка отрогов гор,когда человек произносит: «Я…» —и все. И больше ни слова.Вороны вносят имя егов свой черный список.
Разлом
Сирийско-Африканский геологический разломпролег через мой хребет:дымы… эхо вулканов… и т. д. и т. п.Идя навстречу волнам слухов о тектонике дня —выйдете на меня.Я – живое свидетельство катаклизмов —еще чадят опаленные скалы —смерти моей по плечо.Но что я помню?.. кроме как – птичьи стаиза полчаса перед трясеньем земным…Беженок-птиц – перед землетрясением, беженок в небо,в сохраняющие дистанцию с нашей землей – небеса…Воды сходят теперь уже в другие моря, кудаи смывают наносы прежних клятв, долгов, обещаний…Дура беспамятная – вода!…от отчаяния тотчасисцеляющая вода!
Осенний вечер в Мабийоне
I
Октябрь. Сумерки. Мабийон.Этот вечер – он ни Богу, ни времени…Он ничей, он не принадлежит ни эпохе,ни родине,расположенной где-то в области сердца.Низкого небольшого заланависшие потолки. Подвал. Своды подвала,в котором от сих до сих – с десяти до пяти —тебе позволено вычеркивать имена и даты,физиономии населенья столицы,позволено быть одному. С собою наедине.Один на один. И никого за плечами,и никого у плеча —сам себе город без стен и не за что уцепиться.Один в бутафории тесного зала —собрания галлюцинаций,битком набитого сонмом призрачных лиц,жарко и медленно выплывающих из декораций.Один на один и с собою наедине.Не имея ни в прошлом начал,ни в будущем продолжений.И нечему продолжаться.Один.Настоящее время высвечено и освещено.В жизни уже никто не окликнет.Хотя бы одно лицородное. Но ни души.Все вокруг – чужие.
II
Ночи,сами приближающие себя к зиме.Ночиначинаются рано – в пылающих фонарях.Ветер встаетвесь в листопадеи пешком идет по столице,лицо которой задолго выучил япо слухам о ней —и с книжной узнал страницы.Эта осеньсовсем не похожа на осень в моей стране.Парки не те, аллеи не те…Мысли о ней тесней,готическим набраны шрифтом,чтоб уместитьсяв головах горожан, идущих навстречу мне,повадкою всей и одеждой принадлежащихосени в их столице.Осень весьма не похожа наосень в моей стране.И когда в назначенный час заката —для прогулки с собою наединечужестранец покидает отель,он на город смотрит в упори слушает его гул,соображая,какая часть города естьгранит и литой чугун,а какая —легенда серая и чужая.
III
Вспышки фонарей не отпечатали на брусчаткенегатива тени его, не сохранили его шагов.Фонари свет бросают на мост, парапеты, реку,на человечество города, где ни одного человека,бывшего другом ему. Или врагом.Вечер по табелю – от прохлады до лязга зубов —в счет декабрьско-январских долговраздает авансы,парк обходя кругом.Чужак продолжает – шаги продолжает,попытки потерятьсято в нежилых адресах,то в ночи, то во тьме,то в огнях,на краю которыхсмыкаютсянизкие облака.Чужак продолжает – идти,притворяться не собою,но опять одиночкой(по-другому притворяться не удается)……не разыскивается…не виновен…не помнит…не сознается
IV
Я стоял в центре площади,в сердце розы ветров.В городе,где имени нету мне и времени нету мне.Посередине жизни моей —лет, расходящихся от меня.Я стоял в сумерках —на грани ночи и дня, —подпирая стену, чей век – древней моего,а тяжесть и крепость – прочнее моей,под грозовым фиолетовым небом, краемеще принадлежащим дню.Я стоял под обложенным низкими тучами небом —без штандарта над головой,без столицы своей за спиной,я стоял со сжатыми кулаками,полными слабоумного прилежаньяи радостной памяти войн.
V
В ночи нет следователя. Иподследственного – нет.Агента справедливости,спешащего вслед моим шагамв пустынном переулке или вдоль парапетанад холодною рекою,в которой только фонари полощут свет.Кодекс причастности,как и законы притяженья,случайная мелодия затрет.Здесь длится ночьполгода – каждый год.Меж (дальше некуда) какой Европы зданийплутает некто – чужестранец,обходя бочком не разделявшихни его грехов, ни покаяний —и слыхом не слыхавших о таком?Для них – не стоящим вниманья пустяком:он жив? он мертв? он здесь? он далеко?На гору Мория он не полезет сам.Отчет о том, как прожил годы,в клочки! И по ветру – и отлетают к небесам —порхать над родиной чужой свободы.