Чтение онлайн

Деникина беспокоила судьба России. Слава Богу, перемены в военном министерстве вызвали изменения к лучшему. Были образованы «Особое совещание для объединения мероприятий по обороне государства», Военно-промышленный комитет. Вовсю развернули свою деятельность промышленники и общественные деятели — А. И. Гучков, князь Г. Е. Львов, А. И. Коновалов, М. В. Челноков, М. И. Терещенко и др. Правительство субсидировало военную промышленность. Расширилось производство для нужд армии. Войска на передовых позициях приводили себя в порядок, отдыхали и набирались сил. Конечно, по-фронтовому.

Из письма А. И. Деникина К. В. Чиж:

«16 декабря 1915 года. Вот уже четыре месяца не имею своего угла. В одной комнате 3–4 человека. Конечно, пользуясь привилегиями начальническими, мог бы устроиться лучше, но зато стеснил бы до крайности других. А тут хочется побыть одному и нельзя. Сосредоточиться, подумать, наконец, просто ни о чем не думать… Кругом кричат телефонисты; шум, смех, говор моей штабной молодежи, всегда веселой и жизнерадостной. Впрочем, меня это стесняет лишь в дни безделья — затишья, когда становишься сердитым и ворчливым. Когда же начинаются бои, все эти мелочи жизни совершенно бледнеют, и весь с головой и сердцем уходишь в дело.

Пишу ужасно нескладно. Потому что шесть глаз смотрят под руку и три головы не без ехидства думают: что это генерал, письма которого отличаются телеграфической краткостью, пишет уже четвертую страницу?»

Последние слова — не просто рассказ о буднях фронтовой жизни. Быть может, сам того не осознавая, Деникин в изящной полушутливой манере поведал своему адресату о куда более важном и значимом. Автор письма явно взволнован, хотя и пытается скрыть это: в его строках есть несомненный намек на развитие и углубление завязывающихся с Ксенией Васильевной отношений…

Вскоре Антон Иванович получил сильно обеспокоившее его известие о тяжелой болезни матери. Воспаление легких, осложненное плевритом, уложило Елисавету Федоровну в постель и временами сопровождалось потерей памяти. Деникин, тотчас попросив отпуск, отправился в Киев, но ненадолго — дела требовали его неотлучного присутствия на фронте.

6 февраля 1916 года, по-видимому, с дороги, Деникин сообщил Ксении Васильевне: «10-го (января) заболела тяжело моя мать воспалением легких. 24-го удалось вырваться в отпуск. До 5 февраля просидел возле нее. Устал нравственно и физически. Исход неопределенный. Иногда надежда, иногда нет. Впереди жуткая пустота и подлинное одиночество. У меня ведь никого нет, кроме нее». Некоторое время спустя, 12 февраля, судя по всему, из командировки, он написал ей о болезни матери более подробно: «Мечтал об отпуске. Пришел он раньше времени, по не на радость: 2 недели у постели больной матери безвыходно, неделя в командировке. Был второй кризис, почти агония; длилось так четыре дня. И пошло на улучшение. Правда, явилось осложнение — плеврит. Возраст почтенный — 73 года, все это тяжело очень переносится. Чувствую себя совершенно разбитым физически и уставшим нравственно. Еду в великолепную санаторию — свою дивизию. Там все пройдет быстро».

Деникин, конечно, понимал, если не знал достаточно точно и исчерпывающе, что снова надвигается жаркая фронтовая пора. Не исключено, до него уже дошли слухи о решении межсоюзнической конференции, состоявшейся в Шантилье в декабре 1915 года, подготовиться к нанесению одновременного удара по Германии с запада и востока в середине июня 1916 года. Главный удар предполагался в районе Соммы силами союзников.

С целью ликвидации этого укрепленного района немцы сосредоточили на направлении главного удара по фронту в 15 километров тройное превосходство в пехоте и в четыре с половиной раза — в артиллерии. 21 февраля 1916 года они нанесли внезапный удар. Однако ожидаемого успеха не добились. Но в районе Вердена развернулись ожесточенные бои. Немцы, не теряя надежды на победоносный исход, перешли к методичному наступлению, с каждым днем наращивая удары. Главнокомандующий французской армии маршал Жозеф Жоффр (1852–1931), участник еще франко-прусской войны 1870–1871 годов, обратился к русскому командованию с просьбой отвлечь немецкие резервы на себя. Ставка, недолго думая, уже в марте бросила в наступление войска двух своих фронтов — Северного и Западного. Разработка операции велась наспех. Среди бездорожья, тающих снегов, в непролазной грязи русские войска буквально захлебнулись. И операция в целом закончилась провалом. Это тяжело отразилось на моральном духе и психологическом состоянии армии, осложнило подготовку предстоящего в июне наступления. Но атаки на Верден ослабли.

А в это время на Юго-Западном фронте, в состав которого входила Железная дивизия Деникина, искали виновников зимних провалов. Козлом отпущения был объявлен В. Драгомиров. Его сместили с поста начальника штаба фронта и послали командовать 8-м корпусом. Главком Иванов обрушился с обвинениями на Брусилова. Его начальник штаба Ломновский, обиженный несправедливостью, оставил свой пост и принял под свое начало 15-ю дивизию. Ставка, однако, стала на сторону Брусилова. На линии Юго-Западного фронта в это время продолжались позиционные бои.

Из письма А. И. Деникина К. В. Чиж:

«4 марта 1916 года. 2 марта ранен навылет легко в правую руку осколком шрапнели; кость не задета, сосуд пробит, но, молодчина, сам закрылся. Даже температура не поднимается выше 37,4. Ложиться не надо. Продолжаю командовать».

Одновременно он все пристальнее вчитывался в ответные письма Ксении Васильевны, пытаясь найти в них «ответа на вопросы незаданные и думы невысказанные». А они уже назрели и невольно начинали срываться с копчика пера, обретая характер робких полупризнаний. Нет, на бумаге все выходило не так. Слова не могли передать всех его чувств. И, конечно, Ксения Васильевна не догадывается о том, что творится в его душе, а раз так, то и не может ответить ему. Ответить на неотвязный, мучающий его вопрос. Деникин вчитывался в ее письма в надежде обнаружить в них то, что было ему так необходимо, по… напрасно. Он никак не мог обрести решительность и мужество. Боевой офицер, генерал, не раз смотревший смерти в глаза, бросавший в огонь сражений тысячи людей, он теперь испытывал робость и совершенно не свойственные ему колебания. В еще одном мартовском письме он чуть было осмелел, достаточно прозрачно обмолвившись: «Я не хочу врываться непрошеным в Ваш внутренний мир».

А тут опять резко ухудшилось здоровье матери. Доктор, считая, что конец близок, вызвал Антона Ивановича в Киев. 27 марта, сообщая об этом Ксении Васильевне, он писал: «По-видимому, он (доктор. — А. К.) ошибся во времени. Идет медленное умирание, но определить конец нельзя. Мне не придется закрыть глаза бедной старушке, так как через 4–5 дней возвращаюсь в дивизию. В исходе третий месяц тяжелого, беспомощного положения ее. А кругом кипит жизнь, светит яркое солнце и надвигается радостный праздник. Никакое неверие не может развенчать обаяния этого праздника весны, Воскресения, возрождения. Встретим Пасху на позиции, в маленькой церковке, укрытой в лощине, но привлекающей изрядно внимание австрийцев».

Под влиянием ли нахлынувших весенних настроений, то ли томимый страхом неумолимо приближающегося одиночества, то ли под напором обуревавших его чувств, он наконец отважился на необычное откровение: «А мысль, — заключал он письмо, — будет далеко, далеко, разделенная между двумя дорогими образами — догорающим и тем, другим, который так близко вошел в мою жизнь».

В ответных письмах Ксении Васильевны по-новому зазвучали ноты теплоты, внимания, нежности. Однако они выражали не влюбленность, а скорее просто теплое отношение к тому, кто когда-то был любимым «дядей Антоном», кто относился к поколению ее родителей, в ком видела она верного друга, готового всегда ей подставить плечо. Опа высоко ценила его безупречную честность, боевую доблесть. Но и только. Антон Иванович, конечно, понимал это. Тяготила его и большая разница в возрасте между ним и Ксенией, и собственная репутация неисправимого холостяка: ведь надо будет как-то объяснять, почему он до сих пор не женат. И все-таки он понимал, что момент назрел и больше медлить нельзя, нужна решительность, иначе никогда уже не обрести своего счастья. И пусть даже она не ответит на его порыв, как ему хотелось бы. Что ж… В конце концов, говорят же люди: «Стерпится — слюбится».

И 4 апреля 1916 года, под звуки доносившихся откуда-то с дальних позиций пушечных раскатов, пулеметной дроби и одиночных ружейных выстрелов, Антон Иванович написал письмо, в котором наконец-то прямо затронул «тот не высказанный, по давно уже назревший вопрос». «…Вы, — обращался он к ней, — большая фантазерка. Я иногда думаю: а что, если те славные, ласковые, нежные строчки, которые я читаю, относятся к созданному Вашим воображением идеализированному лицу, а не ко мне, которого Вы не видели шесть лет и на внутренний и внешний облик которого время наложило свою печать. Разочарование? Для Вас оно будет неприятным эпизодом. Для меня — крушением… Письмо придет к Пасхе. Христос Воскресе! Я хотел бы, чтобы Ваш ответ был не только символом христианского праздника, но и доброй вестью для меня».

Но как Антон Иванович ни готовил Ксению Васильевну к этому событию, его предложение оказалось для нее все-таки неожиданностью. В весьма сдержанном по тону письме от 12 апреля она не отказала ему, но просила повременить с ответом. Чтобы, подчеркнула, свыкнуться с мыслью о возможности замужества, лучше узнать, осмыслить Антона Ивановича как вероятного мужа. Только тогда, говорилось в письме, она примет окончательное решение. Антона Ивановича, готовившегося даже к худшему, тем не менее взволновала такая неопределенность в ответе. И он решил действовать решительнее. Ксения Васильевна стала теперь для него той вожделенной крепостью, которую он хотел бы взять так, как никакую другую. Благо, фронтовое затишье позволяло ему писать письмо за письмом на протяжении нескольких педель. В них Антон Иванович упорно уговаривал свою избранницу стать сначала его невестой, а уж потом навсегда связать с ним свою судьбу. Но до этого никому ничего не говорить, даже ее родным. В одном из писем он убеждал Ксению: «То, что я написал 4-го, я не говорил еще никому ни разу в жизни. Вы поймете мое нетерпение, с каким я ждал ответа, хотя и условного; мое волнение, с каким я вскрывал Ваше письмо. Письмо от 12-го… такое осторожное и такое рассудочное. Быть может, так и надо. Я же, обычно замкнутый, недоверчивый, немножко отравленный анализом, я изменил себе, открыв Вам душу». И пока решалась судьба, боевой генерал испытывал, по его словам, «такое напряженное настроение, как во время боя, исход которого колеблется».