Чтение онлайн

Обстановка требовала активных действий. Штаб Добровольческой армии получил разведданные о решении обновленного советского командования оставить Кубань. По настоянию Сорокина и Гайчинца, Северо-Кавказская армия взяла курс на Ставрополь, чтобы, захватив его, воспользоваться Астраханским трактом и установить связь с Царицыном и прикрывавшей его 10-й советской армией. Но созванный тогда Чрезвычайный съезд советов и представителей 11-й армии в Невинномысской, только что отбитой у белых, осудил главкома. Опальный Сорокин решил воспользоваться положением в советских верхах, где, утратив чувство меры и здравый смысл, решающие рычаги управления сосредоточили в своих руках деятели из числа евреев. На Кубани и без того царили юдофобствующие настроения, теперь же они прорывались на каждом шагу. Сорокин расцепил решения съезда происками еврейских большевистских главарей (председателя ЦИК А. А. Рубина, его заместителей Дунаевского и Крайнего, начальника чрезвычайной комиссии Рожанского) и близкого к ним русского члена ЦИК Власова. Обвинив в постоянном вмешательстве в военные дела, срывающем военные операции, он в тот же день расстрелял их под горой Машук.

Однако расчет на оголтелый антисемитизм не сработал. Невинномысский съезд объявил Сорокина вне закона как предателя революции. Из Пятигорска, тоже не найдя поддержки, он бежал в сторону Ставрополя, по был схвачен обозленными на него таманцами. Василенко, командир одного из их полков, следуя духу беззакония, во время допроса Сорокина в ставропольской тюрьме, воздавая месть за Матвеева, в упор застрелил его из нагана.

Кровавый вихрь понесся по югу России, разразившись трагедией в Кавказских Минеральных Водах. Чрезвычайная комиссия, еще летом проведя там повальные аресты среди интеллигенции, объявила узников заложниками, которые будут расстреляны «при попытке контрреволюционного восстания или покушения на жизнь вождей пролетариата». Первыми жертвами стали шестеро из них, казненные в память «товарища Ильина», командующего Северо-Западным фронтом, скончавшегося от полученных в бою ран. А «в ответ на дьявольское убийство лучших товарищей» Сорокиным Чрезвычайная комиссия расстреляла по двум спискам 106 заложников. Среди них — известных генералов Рузского и Радко-Дмитриева, которым большевики незадолго перед тем предлагали стать во главе их армии, но они отказались.

Из материалов Особой комиссии по расследованию большевистских злодеяний, созданной в Добровольческой армии: «В одном белье, со связанными руками, повели заложников на городское кладбище, к заранее заготовленной большой яме. Палачи приказывали своим жертвам становиться на колени и вытягивать шеи. Вслед за этим наносили удары шашками… Каждого заложника ударяли раз по пяти, а то и больше… Некоторые стонали, но большинство умирало молча… Всю эту партию красноармейцы свалили в яму… Наутро могильщики засыпали могилы… Вокруг стояли лужи крови… слышались стоны заживо погребенных людей…». Охваченные страхом могильщики, увидев, как из могилы «выглядывал, облокотившись на руки, один недобитый заложник (священник И. Рябухин) и умолял вытащить его… поспешили забросать могилу землей… Стопы затихли». Перед казнью палач спросил Рузского: «Признаете ли вы теперь великую российскую революцию?» Генерал, не дрогнув, ответил: «Я вижу лишь один великий разбой».

23 октября Невинномысская группа советских войск перешла в наступление в двух направлениях: главными силами против добровольцев, двигавшихся к Ставрополю с севера, и вниз по Кубани. А. И. Деникин, находившийся с полевым штабом в районе Армавира, не меняя основного плана, по-прежнему считал, что успех возможен только при настойчивом его выполнении, в особенности в активизации своего западного фронта. В развитие его он приказал генералам Казановичу, Врангелю и Покровскому сбросить левобережную советскую группировку в Кубань и, развязав там себе руки, двинуть все силы на Ставрополь, на направлении которого развернулись долговременные ожесточенные бои. 26 октября Казанович овладел Армавиром. Прижатые к Кубани, войска большевиков дрались с упорством отчаявшихся, во сдержать натиск белых не могли.

31 октября А. И. Деникин встретился в станице Рождественской с офицерами 3-й и 2-й дивизий, перенесших безмерно тяжелые бои. Истомленные, в обтрепанной легкой одежде, не защищавшей их от рано наступившей стужи, они сохранили моральную устойчивость и готовность к новым боям, живо интересовались перспективами своей борьбы. К их удовлетворению, командующий сообщил, что Германия терпит поражение и союзники обретают возможность оказывать помощь Добровольческой армии, если не живой силой, то «материальною частью несомненно и в широком масштабе». Но это дело будущего, а сейчас он привез им немного теплой одежды, несколько сотен пополнения и много патронов.

Теперь командующий перевел свой полевой штаб под Ставрополь, на станцию Рыдзвяную. Туда же перебросил все дивизии, завершившие операцию по левобережью Кубани. Большевики отвечали упорными атаками, истребляя противника. Но белые неуклонно сжимали кольцо вокруг Ставрополя. Поступавшая информация от разведки показывала, что в атмосфере города, забитого тысячами раненых и тифозных больных, носятся настроения о сдаче на милость победителей. В таком духе выносили тайные постановления целые части. Удерживая их, большевики выставляли сзади пулеметы. Только таманцы выражали готовность «драться до последнего». Большевистское командование предпринимало отчаянные усилия к прорыву кольца. Вокруг города кипели ожесточенные бои.

В такой обстановке из Екатеринодара поступило известие, что 9 ноября там открывается Кубанская краевая рада. Деникин попросил Кубанское правительство повременить с этим до окончания Ставропольской операции, чтобы военачальники — кубанцы избранные в раду, смогли принять участие в ее работе. Однако это возмутило депутатов-черноморцев, обвинивших добровольческое командование в саботировании рады. Кубанское правительство отклонило просьбу командующего. Но частное совещание членов рады 8 ноября решило в первые дни обсудить вопросы внутреннего распорядка, а торжественное заседание рады провести в присутствии Деникина 14 ноября. Антону Ивановичу, придававшему важное политическое значение своему обращению к раде в самом начале ее работы, ничего больше не оставалось, как ехать в Екатеринодар хотя бы на несколько часов. В ночь на 14 ноября он покинул фронт.

Но именно тогда — случайно или по расчету — большевики ночью, когда Деникин находился в пути, прорвали окружение. Еще не зная об этом, Главнокомандующий, произнося речь на заседании Кубанской рады, подчеркивал значение единения Кубани и Добровольческой армии, необходимость объединенной армии с единым командованием. Декларируя цели своей армии, он разъяснял: «Ведя борьбу за самое бытие России, не преследует никаких реакционных целей и не предрешает формы будущего образа правления, ни даже тех путей, какими русский народ объявит свою волю… Добровольческая армия признает необходимость и теперь, и в будущем самой широкой автономии составных частей русского государства и крайне бережного отношения к вековому укладу казачьего быта».

Во время речи Антону Ивановичу передали телеграмму следующего содержания: «Бригада 1-й Конной дивизии генерала Н. Г. Бабиева ворвалась в Ставрополь». Немедленное сообщение об этом вызвало бурную радость присутствовавших. Вечером главком отбыл в полевой штаб, в Пелагиади под Ставрополем, где узнал, что Бабиев 14-го занял лишь городской вокзал, а городом сумели овладеть только к полудню 15 ноября. Большевики оставили 2,5 тыс. непогребенных трупов и до 4 тыс. не вывезенных раненых. На дверях лазаретов надписи гласили: «Доверяются чести Добровольческой армии». В этой связи Деникин с горечью замечал: «Они могли рассчитывать на безопасность своих раненых. Мы — почти никогда. Во всяком случае, наши офицеры, попадавшие в руки большевиков, были обречены на мучения и верную смерть».

Отступая и неся огромные потери, большевики, по признанию Антона Ивановича, «проявляли… упорство необыкновенное». Еще четверо суток кипели бои вокруг Ставрополя. Деникин, перегруппировав все силы и бросив свои резервы, окружил советские войска и 20 ноября наголову разбил, обратив их остатки в паническое бегство. В полках Добровольческой армии, пропустивших через свои ряды помногу тысяч людей, в строю осталось по 100–150 штыков. Лишь в кубанских конных дивизиях, пополнявшихся в каждой станице, положение обстояло несколько лучше.

Бесовская вакханалия оборачивалась кровавой тризной. Обезумев, отцы истребляли детей, братья братьев — во имя… счастья. Молох гражданской войны пожинал обильную жатву, требуя все новых и новых жертв. Тысячи околдованных его чарами, не задумываясь о судьбе своей и любимой Родины, с остервенением клали на его алтарь то, что Господь Бог дарует Человеку только единожды, — свою Жизнь. Деникин с бесстрастием летописца философски замечал: «Люди гибли, но оставались традиции, оставалась идея борьбы и непреклонная воля к ее продолжению. Старые, обожженные, обрубленные, но не поваленные стволы обрастали новыми ветвями, покрывались молодой листвой и снова стояли в грозу и бурю».