Чтение онлайн

В ходе жарких споров с представителем Грузии Алексееву и Деникину бросилась в глаза уклончивая позиция Быча, представителя Кубани на совещании. Вскоре, однако, эта загадка прояснилась. Оказалось, Гегечкори и Быч, вступив в сговор, повели совместную интригу против добровольческого командования. Обе стороны надеялись извлечь из нее пользу для себя. Разменной картой стал Сочинский округ. Гегечкори обещал передать его Кубани. Это был нож в спину добровольцам. Но кубанцев, пришедших к власти на их штыках, это вовсе не смущало. Некоторое время спустя, в ноябре, Быч открыто сообщил о своей договоренности заседанию рады, указав на отсутствие между Кубанью и Грузией каких-либо недоразумений. В этой связи Деникин замечал: «Великая Кубань и Великая Грузия нашли общий язык за счет интересов Великой России».

Гегечкори, продолжая лицемерить и не раскрывая карт, заверял добровольцев, что позиция грузин в отношении Сочинского округа носит временный характер. Вместе с тем, отвечая большевикам, обвинившим грузинских социалистических правителей в тесном союзе с Добровольческой армией, и спасая их реноме, он и вовсе поверг в смятение ее представителей своими откровениями: «В действительности же ни в каком союзе (с ней) мы не состоим, а выполняем одну общую работу — борьбу с большевиками. Представлять же нашу работу, носящую случайный характер, в смысле связанности с Добровольческой армией — нельзя».

Алексеев и Деникин поняли, что Грузия не станет их союзником. Нетерпимость грузин, заявил Алексеев, не позволяет продолжать переговоры, и закрыл совещание. Деникин сразу же выдвинул войска южнее Туапсе, не предпринимая военных действий, перекрыл границу и прекратил грузопотоки в Грузию. Грузинская пресса развернула безудержную травлю Добровольческой армии. Ее обвинили в стремлении объединить силы «открытой монархической реставрации для беспощадной борьбы с демократией». Между тем на картах, обозначавших границы Грузии, территория не только Сочинского округа, по и южная часть Туапсинского включалась в ее пределы. «Враги Добровольческой армии, — резюмировал Антон Иванович, — … не сознавали, что, подрывая ее бытие, губят этим и свой парод».

У последней черты

3 — 4 июля 1919 г. Пленум ЦК РКП(б) разработал меры по борьбе с деникинщиной как с ударной силой империалистической Антанты и перебросил против нее большое количество войск и техники. В письме ЦК «Все на борьбу с Деникиным!», написанном В. И. Лениным и опубликованном 9 июля, говорилось: «Наступил… самый критический момент социалистической революции».

Деникин был в числе первых, кто вскоре почувствовал произошедшие изменения на советской стороне фронта. Активное сопротивление Красной Армии обнажило изъяны его «Московской директивы» и, прежде всего, ее главную слабость — распыление войск на огромном пространстве. Поэтому штаб по его указанию вносит в ранее разработанный им план существенные коррективы. Теперь им создается мощный ударный кулак, в который включается 60 % всей подвластной живой силы и 70 % артиллерии. Вся эта громада была нацелена на левый фланг и центр советского Южного фронта. На курском и воронежском направлениях развернулись бои невиданной дотоле ожесточенности. И это не замедлило отразиться на деникинских войсках.

Возникло замешательство среди дрогнувших казачьих частей. Они обнаружили явное нежелание продвигаться вперед, то и дело оглядывались назад, на свои области. Деникин вынужден был совершить еще одну перегруппировку в своих войсках. 12 сентября он приказал поставить Донскую и Кавказскую армии на второстепенных направлениях, отведя им вспомогательную роль. Главная задача возлагалась на Добровольческую армию. К ней присоединялись конные корпуса Шкуро и Мамонтова. В конце сентября — начале октября войска Деникина ворвались в Воронеж, Курск, Орел и подошли к Туле, создав прямую угрозу Москве.

21 и 26 сентября состоялся еще один Пленум ЦК РКП(б), объявивший мобилизацию коммунистов. РВС Республики разделил Южный фронт на два — Южный и Юго-Восточный, а 30 сентября советская печать опубликовала подготовленные его председателем Л. Д. Троцким «Тезисы о работе на Дону», в которых говорилось: «Наша политика — не есть политика мести за прошлое. Мы ничего не забываем, по за прошлое не мстим. Дальнейшие взаимоотношения определяются в зависимости от поведения различных групп самого казачества», от их отношения к Красной Армии. «Мы возьмем под свое решительное покровительство и вооруженную защиту те элементы казачества, которые делом пойдут нам навстречу. Мы дадим возможность оглядеться и разобраться тем слоям и группам казачества, которые настроены выжидательно, не спуская в то же время с них глаз». Но поддерживающие врага и дальше, подчеркивалось в Тезисах, будут строго наказываться.

Такой курс преследовал цель нейтрализации казачества политическими средствами. По словам Троцкого, в общих чертах он выдвинул его еще в конце 1918 г., однако этот план поддержки тогда не встретил. Можно по-разному воспринимать это утверждение, но факт остается фактом — на протяжении всего предшествующего времени Красная Армия действовала в лоб по направлению от Волги к Кубани против казачьих районов и терпела одно поражение за другим, особенно после Вешенского восстания. Теперь председатель РВС Республики, преследуя ту же цель, выдвинул предложение о нанесении главного удара с Волги не на Кубань, а на Харьков и Донбасс через Воронеж. Такой план имел под собой веские основания. На этот раз с учетом обретенного горького опыта он был принят. Его реализация обеспечивала Красной Армии возможность продвижения в полосе с благоприятно настроенным по отношению к ней большинством населения — рабочих и крестьян, отсекала казаков, не затрагивая их, от прорвавшейся к Москве Добровольческой армии.

Круто изменившаяся советская политика не замедлила вызвать резонанс в белом стане. Когда Деникину уже подыскивали белоснежного коня для того, чтобы по-царски торжественно въехать в Кремль, представители казачьих общественных кругов Дона и Кубани обратились к РСФСР с предложением о возможности заключения сепаратного мира. Нарком по иностранным делам РСФСР получил указание правительства вступить с ними в переговоры.

Эти события служили показателем глубокого всеобщего кризиса деникинской «империи» и, прежде всего, в ее решающем, казачьем, звене, на котором она и держалась. Но Деникин продолжал принимать желаемое за действительное, а потому его расчеты не имели под собой оснований. Оп, видимо, не понимал, что верноподданнические внешние проявления со стороны, например, Богаевского, демонстративно, в угоду ему, выбросившего в сентябре над атаманским дворцом вместо донского красно-бело-желтого флага трехцветный общерусский, скорее подрывали, чем укрепляли его дело.

Даже у членов Круга эта мало что дающая атаманская акция вызвала, тем не менее, неприязнь и даже отчуждение. Дело в том, что эти уже вошедшие в роль законодатели усмотрели в ней угрозу собственному благополучию, поскольку переход Дона под начало Деникина означал бы конец их «парламенту». Каждому же из них это депутатство обеспечивало с помощью канцелярии возможность «урвать» ставшие дефицитом муку, сахар, вино, спирт, белье, английское обмундирование и прочие своеобразные «зипуны», с давних пор почитавшиеся у казаков делом естественным и вполне законным. Потому их общежитие напоминало скорее воровской притон, чем место парламентариев. Помимо того, на них сыпались как из рога изобилия и другие удовольствия — незаслуженные чины, почести, банкеты. Разъезжавшиеся по станицам на каникулы, эти «господа члены» везли с собой больше «зипунов», чем даже фронтовики. Избиратели, умирая от зависти, на чем свет стоит крестили не только самих парламентариев, но и всю их законодательную деятельность.

«Донские ведомости», призвав к беспощадному анализу причин неудач на фронте, последовавших после летнего фейерверка побед, усматривали их не только в том, что «красные к августу успели оправиться и приступить к активным действиям», по и в бедах всей «Деникин». «Есть, — писала газета, — язвы белого тыла, которые нужно не укрывать рубищами, а лечить действенными средствами. Первая язва — это грабежи. Вторая — спекуляция. Третья — узкоклассовая пропаганда и агитация. Четвертая — утрата чувства общего в пользу личного, уклонение от долга по корысти и трусости. Пятая — общий упадок производительной энергии, леность, страсть к наслаждениям».

Вспоминая о том тяжком моменте, Деникин признавал, что развал его тыла приобрел грозные формы. Пышно процветавший классовый эгоизм овладел и крестьянином, и помещиком, и пролетарием, и буржуем — все требовали защиты, по мало кто оказывал власти помощь. Имущие отказали в материальной поддержке. Дезертиры с фронта открыто фланировали по улицам или укрывались в правительственных учреждениях. Процветала спекуляция. Таково было следствие расстройства производства, товарооборота, денежной системы, дороговизны Борьба не давала результатов. Введенные расстрелы обрушились на крестьян да на мелкую сошку. Обмундирование, поставляемое союзниками, прямо с военной базы растекалось невидимыми каналами по всему югу. Повсюду царили казнокрадство, хищения, взяточничество. Они стали обычным явлением, поскольку ими занимались целыми корпорациями. Разврат, разгул, пьянки и кутежи процветали под девизом: «Жизни — грош цена, хоть день да мой!» Это был воистину пир во время чумы.