Чтение онлайн

Вероятно, произошедшее не было тайной для Врангеля. В записке, поданной Деникину, барон сообщал, что в связи с неудачами на фронте среди казачества, при особой позиции терского, ярко обозначились недоверие к высшему командованию и стремление к созданию общеказачьей власти, опирающейся на казачьи армии, для чего 15 января в Екатеринодаре собирается казачья дума. Некоторые казаки связывали новую власть с возможностью достигнуть соглашение с большевиками. Казаки, писал Врангель, вторично не пойдут вглубь России под знаменем «великой, единой, неделимой России». Они могут подняться только под флагом «права и вольности казачества», но, вероятно, и в этом случае ограничатся лишь очищением своих земель. Далее он предлагал перенести борьбу в западные районы страны, где планировал сосредоточить свои главные силы и заключить соглашение с Польшей, что позволило бы образовать фронт от Балтийского до Черного моря при гарантии прочного тыла и обеспеченного снабжения, удержать в своих руках Юг Новороссии, главную базу перенести из Новороссийска в Одессу. Записка свидетельствовала о крутой переориентации ее автора. Из претендента на роль вождя казачества Врангель превратился в ярого пропагандиста разрыва отношений с ним.

После отступления армии за Дон Деникин все больше терял контроль над событиями, хотя не оставлял надежды превратить Северный Кавказ в плацдарм, где можно было бы отсидеться до весны и тогда снова двинуться походом на север. Но уже мало кто обращал внимания на него самого. Никто не хотел подчиняться. Белое движение захлестывали стихия и хаос. Красная армия не давала опомниться, прочно удерживала инициативу в своих руках. Ее Южный фронт, реорганизовавшись в Юго-Западный, развернулся в сторону Крыма и Правобережной Украины, чтобы докончить там противника и прикрыть Киевский район от возможного наступления белополяков. Юго-Восточный фронт, переименованный 16 января в Кавказский, упорно ломал на 400-километровом рубеже сопротивление деникинцев, которые дрались на выгодных оборонительных рубежах вдоль Дона и Маныча с упорством обреченных.

18 января 1920 г. в Екатеринодаре собрался Верховный казачий круг (по 50 членов от Донского, Кубанского и Терского войск) под председательством председателя Кубанской рады Тимошенко. Собрание сразу же приступило к «установлению независимого союзного государства», объявив себя верховной властью по общим делам Дона, Кубани и Терека. «Вольная Кубань» 10 января писала: «В тылу жизнь приняла уродливую форму, власть Верховного круга сможет создать новые армии, снабдить их необходимым, прокормить и устроить жизнь в тылу при ближайшем участии и поддержке всего населения».

На Круге выступил Богаевский с целью урезонить присутствующих, чтобы не порывали с Деникиным. «Не забудьте того, — говорил он, — что союзники обещали свою материальную помощь только генералу Деникину. Не забудьте, что Деникин при прорыве фронта Буденным приказал Добровольческой армии идти на соединение с Донской, Добровольческая армия выполнила тяжелый фланговый отход. «Если же теперь, — сказал мне Деникин, — казачество не пожелает идти рука об руку со мной, что делать… У меня есть Крым, Польша… Но России я не изменю». И, господа, Деникин своему слову не изменяет. Пусть вы порвете с генералом Деникиным, — его армия уйдет. Уверены ли вы, что Ваши части устоят? Я предлагаю не выбрасывать лучшего работника на благо России. От ваших решений зависит — быть или не быть России, быть или не быть казачеству». Кубанский атаман Букретов тотчас уличил Богаевского: «Генерал Хольман, глава английской миссии, любезно обещал дать все нужное для Кубанской армии».

С первого дня работы на Круге обозначились три главных течения. Первое — часть донцов и почти все терцы во главе с Богаевским и Сидориным стояли за продолжение борьбы в единении с главнокомандующим Деникиным, предрекая военную катастрофу в случае ухода добровольцев. Второе — большинство кубанцев, оба крайних сомкнувшихся фланга — «левых» и «правых» — донцов (Агеев, Гнилорыбов, Янов) и несколько терцев с «левого» фланга реакционного Круга — настаивало на полном разрыве с Деникиным и установлении союза с Петлюрой, уверяло в возможности получения живой силы из Грузии и Азербайджана, поддержки со стороны кубанских «зеленых» Пелюка, Крикуна, братьев Рябоволов и др. Кубанский атаман Букретов вступил от их имени в переговоры с английским и французским представителями, но англичанин Хольман охладил их, заявив в газетах, что это возможно, но только через главнокомандующего. Третье — левые фланги донцов и кубанцев предпочитали открытым выступлениям тайные сходки, ибо склонялись к прекращению борьбы с большевиками. Кроме того, донцы и терцы единодушно обвиняли кубанцев в потворствовании частям, оставляющим фронт. Внутри делегаций тоже шла борьба. Так, в донской велась кампания против Богаевского и Харламова, в кубанской — по-прежнему ломали копья линейцы и черноморцы. Набирал силу общий призыв — «защита только родных краев».

Но все были едины в одном — в беспощадной критике Деникина и его Добровольческой армии. Встреченный громом аплодисментов, Мамонтов говорил депутатам Круга: «Высокий идеал, провозглашенный Деникиным, «за великую, единую и неделимую» нам оказался не по плечу. Ни для кого не секрет, что Деникиным были допущены ошибки. При нем не было казаков, его советчиками были люди, чуждые казачеству. Они губили народное дело. Мы продвигались вперед, а за армией ехали губернаторы и везли с собой становых приставов и помещиков. Мне самому говорили русские мужики: «Вы нас обманули. Мы вас ждали, а вы отдали нас в рабство помещикам, предложив два дня работать на себя, а третий на помещика». Неужели при генерале Деникине не нашлось ни одного умного человека, который сказал бы: если нужен армии хлеб, возьми третий сноп и отдай интендантству, но не устанавливайте барщины». Мамонтова поддержал сотник Филимонов, племянник бывшего атамана, заявивший: «Наша борьба должна быть ограничена рамками наших краев. Дальше мы не пойдем, не имеем права этого делать. Казаки шли недавно освобождать… а вышло, что мы шли устанавливать старые порядки. Наш поход оказался действительно походом контрреволюции».

Деникина сильно обеспокоили эти действия. Он не на шутку встревожился, как бы они не вызвали разрыва с казаками и не послужили катализатором настроений среди них в пользу примирения с большевиками, что вызвало бы немедленную катастрофу всего его дела. Потому ему пришлось маневрировать и делать уступки казачьим верхам. Ради этого он принес в жертву ближайшего своего сподвижника, но особенно одиозного в их глазах, Лукомского. Он освободил его от обязанностей главы правительства и назначил главнокомандующим войсками, сосредоточившимся в Черноморской губернии и на юге Кубани. Правительство теперь возглавил Богаевской, в нем также были введены должности по делам казачьих войск — Донского, Кубанского и Терского. Наконец, Деникин согласился и с созданием Кубанской армии, назначив ее командующим Шкуро, а не рвавшегося на эту должность Врангеля. Разрушив честолюбивые помыслы последнего, он отправил его заниматься всего лишь организацией обороны Новороссийска и Таманского полуострова от наседавших там партизан.

Отношения с новым соперником на роль российского диктатора Деникин испортил окончательно. Между тем Врангель превратился в знамя отъявленных мракобесов из самых крайних реакционеров. На Деникина такие смотрели с подозрением и потому развернули активную борьбу за движение Врангеля. И сам он, оказавшись в Новороссийске, не сидел сложа руки, стал источником широко циркулировавших слухов по дискредитации Деникина. Вскоре барон запросился в Одессу, чтобы устранить там руководителя группы войск генерала Шиллинга, а также для формирования там конницы и подготовки новых операций. В начале 20-х чисел бывшее Особое совещание командировало к Деникину делегацию в составе Н. И. Астрова, Н. В. Мавича, В. Н. Челищева с рядом предложений: образовать собственное правительство, независимое от казачества, и перенести центр действия в Крым и Новороссию — на собственную территорию, как они именовали ее в отличие от казачьих областей. Астров, как бы между прочим, предложил перевести Врангеля в Одессу для «привлечения его к делу». Деникин же понял, что речь идет о подготовке ему замены. Но он не мог просто игнорировать это предложение, отражавшее позицию стоявших за ним сил. Поэтому Деникин, якобы демонстрируя согласие, несколько повременив, назначил Врангеля, вопреки его амбициям и честолюбию, всего лишь чтобы воздействовать на Верховный круг, помощником Шиллинга по военной части, когда судьба Одессы уже висела на волоске. Но Красная армия, освободив город, «сняла проблему».

25 января Деникин вызвал в Ставку, находившуюся в Тихорецкой, атаманов, правителей, командующих и потребовал от них немедленного подтверждения готовности и дальше бороться за единство России и армии. Совещание в целом осудило течения, возобладавшие на Верховном круге. Но кубанский атаман Букретов тут же обвинил «добровольцев» в бегстве и нежелании защищать Кубань. Это вызвало взрыв негодования. В ответ Богаевский заявил, что, наоборот, кубанцы всаживают нож в спину «добровольцев». Ширящиеся разговоры о мире и борьбе только за собственный казачий очаг Харламов назвал заразой, охватившей слабых людей. Донцы, заверял он, свободны от этой болезни. Председатель Донского Круга подчеркивал, что победа возможна только на путях государственности, а для этого необходимо российское единство, ибо демократические лозунги погубят казачество. В таком же духе говорили представители Терека — председатель Круга П. Д. Губарев и глава правительства Абрамов. Первый обратил внимание на то, что на Верховном круге не произносится даже слово «Россия», а вопрос о борьбе с большевиками проходит очень тяжело. Кубанцы расценили такие обвинения как оскорбление и непонимание элементарных вещей. Атаман Букретов разъяснял: то, что сейчас происходит, «это не смута, а движение народа, которому нужно пойти навстречу и удовлетворить массу. Надо, быть может, посчитаться с личностями (это — выпад против меня, заметил Деникин. — А. К.). Нужны уступки, чтобы идти скорее в наступление». Председатель Рады Тимошенко, не отказываясь от повиновения верховному главнокомандующему в вопросах стратегии, указал, что центр тяжести гражданской войны лежит в политической жизни, в чем и должен участвовать Круг. Он призвал понять причины нынешнего настроения масс, убеждая, что единство России необходимо, но нельзя звать казачество к походу на Москву. В общей свалке, в конце концов, выяснилось также, что горские пароды Северного Кавказа не признают власти Верховного круга, а офицеры, как и все «добровольчество», за благополучие одного казачества класть головы не будут. Заверения совещания о единстве носили декларативный характер. Оно наглядно показало, что реальной власти у Деникина осталось совсем немного. Ему уже пришлось признать, что остатки Добровольческой армии не подчиняются местной власти.

Белое движение повисло на волоске и держалось только на поддержке Антанты, откуда исправно продолжала поступать помощь подчеркнуто в адрес Деникина. В январе — феврале Англия, Франция и США доставили 6631 вагон военных грузов. Но фронт получил едва треть — 2328. Объясняется это тем, говорилось в одной докладной записке, что «рабочие под влиянием большевистской агитации… уклоняются под всевозможными предлогами от работ по выгрузке военных грузов». На юго-востоке Черноморской губернии развернулось так называемое Крестьянское ополчение, в котором большевики, действуя нелегально, заняли ключевые посты (Е. С. Казанский, И. Б. Шевцов и др.). За неделю, с 28 января, оно изгнало деникинцев с побережья от Адлера до Сочи. Клокотали Дагестан и Терек. Партизаны получали прямую помощь от советской власти. Группа повстанческих сил во главе с Н. Гикало, отряды X. Псациева, Д. Тогаева, А. Хорошева, А. Шерипова также превратились в реальную военную силу. Удары с тыла разрушали белогвардейскую «империю» как карточный домик.

Тимошенко обратился к Деникину с настоятельной просьбой посетить заседание Верховного казачьего круга. Умеряя честолюбие под тяжестью внутренних и внешних обстоятельств, главнокомандующий приехал в Екатеринодар. Хлынувшие посетители умоляли его пойти на дальнейшие уступки казачьим лидерам и предотвратить разрыв с ними. На том же настаивали представители английской и французской миссий. С текстом заготовленной речи он предварительно ознакомил генералов Сидорина и Кутепова, а в полдень 29 января произнес ее на заседании Круга, подведя итоги прошедшему и начертав контуры предстоящей политики критического периода, ставшего заключительным актом и всей драмы гражданской войны на Юге России и личной его карьеры как военного и политика.