Чтение онлайн

Причина, почему наши родственники-обезьяны не развили сопоставимую с нашей кратковременную память, может иметь отношение к их образу жизни. Все наши обезьяньи родственники живут в лесах, и по крайней мере частично на деревьях. Наши же предки, по всей видимости, отказались от жизни на деревьях несколько миллионов лет назад. Австралопитеки имели вертикальную осанку, что было эволюционно полезным приобретением только в местности, на которой не растут деревья. Структура африканской экосистемы с ее обширной саванной, расположенной в непосредственной близости от леса, является на самом деле идеальной средой обитания для приматов, осуществляющих переход с древесного на наземный образ жизни. И именно этот прыжок с деревьев изменил эволюционную траекторию движения, что в конечном счете привело к синтаксису и современному языку.

Теперь большинство антропологов признают, что ранние гоминиды ходили на задних конечностях прежде, чем развили высшие умственные способности. Как в случае обнаруженного Раймондом Дартом «младенца Тунг», размер головного мозга самых древних человеческих предков был сопоставим с мозгом обезьян, но они уже имели изменения в скелете, указывающие на прямохождение. В безлесной местности прямохождение давало несколько преимуществ: позволяло улучшить обзор местности, способствовало эффективному передвижению по суше и высвобождению рук для использования орудий труда. Ни одно из них не могло бы иметь большого значения, если вы перемещаетесь в основном в лесу с ветки на ветку. Как говорится, необходимость — мать изобретательности, и это верно в отношении эволюции. Но что же в первую очередь привело нас в луга?

Периодически африканские леса сильно страдали от климатических изменений: из-за малого количества осадков за последние 10 млн лет их площадь существенно сокращалась несколько раз. Один особенно сухой период, имевший место 5–6 млн лет назад, привел фактически к исчезновению Средиземного моря, что сильно ударило по африканскому климату. Во время этой продолжительной засухи некоторые из обитавших на деревьях обезьян могли переместиться к кромке леса, чтобы воспользоваться дарами лугов. Но так как обитающие в лесах обезьяны являются собирателями (шимпанзе иногда убивают и едят обезьян, но их рацион состоит в основном из фруктов и насекомых), те, кто перешел к жизни в саванне, должны были стать охотниками, потому что крупным приматам довольно сложно жить в саванне исключительно за счет собирательства — растения и насекомые просто не обеспечат их достаточным количеством пищи. Калорийную, богатую белком диету составляют лишь животные, особенно млекопитающие. Поэтому нужно было охотиться на живущих в лугах млекопитающих, избегая при этом внимания других живущих рядом плотоядных животных, что, по-видимому, и способствовало развитию человеческого мозга.

Если представить жизнь как игру в шахматы, то причины и следствия эволюции мозга приобретают немного больше смысла. В хорошие времена, когда окружающая среда постоянна, игра может быть довольно простой, приводящей к мату, возможно, уже в начале игры. Если вы голодны, вы находите кусочек фрукта или используете травинку, чтобы извлечь термитов из их укрытий. Все просто. Жизнь в лесу протекает таким образом изо дня в день. Причина, почему при уничтожении лесов вымирает так много видов, заключается в том, что они просто не в состоянии справиться с новыми условиям — они слишком хорошо приспособлены к своей прежней среде обитания. Орангутаны великолепно приспособлены к жизни в тропическом лесу Юго-Восточной Азии, но они плохо приживаются в лугах, образующихся вследствие подсечно-огневого земледелия. Когда наступают трудные времена и окружающая среда меняется, вы должны просчитывать свои ходы заранее, и игра в шахматы становится более сложным занятием. Таким образом, люди процветают именно потому, что мы как вид родились в условиях меняющейся окружающей среды. В каком-то смысле мы биологически адаптированы к адаптации. В то время как для других животных характерна сложная морфологическая адаптация, у нас есть только наш разум, и наша адаптация проходит в форме изменений в поведении.

Один из результатов обладания высоко адаптивным разумом — развитие культуры. Возможно, начав с развития технологии ведения совместной охоты, опирающейся на сообразительность и социальное взаимодействие, человеческая культура вышла за утилитарные пределы, включив в себя искусство, науку, язык и все другие атрибуты «человеческой» жизни. Хотя мы и не являемся первыми гоминидами, проявившими необычную культурную адаптацию, мы — единственные, кто довел ее до такого совершенства. Существуют, например, доказательства, что у неандертальцев существовал групповой уход за больными. А найденное в расположенной в современном Узбекистане пещере Тешик-Таш ритуальное захоронение неандертальского ребенка в окружении козьих рогов свидетельствует о более глубоком осмыслении ими своего места в мире. Именно культура характеризует Homo sapiensи делает нас тем, кто мы есть. Не будь первых проблесков культуры, наши гоминидные предки никогда бы не отважились выйти за пределы африканского леса в саванну. И, не имея этого козыря, мы никогда бы не пережили того, с чем столкнулись при переселении из Африки в Евразию, произошедшем около 50 000 лет назад.

Когда одну бактерию помещают в богатый питательными веществами бульон и позволяют делиться сначала на две бактерии, потом на четыре, потом на восемь и так далее, происходит интересная вещь. Как мы видели ранее, всякий раз, когда ДНК воспроизводится — во время размножения — возникают случайные ошибки, называемые мутациями. Это те самые изменения в рецепте супа, которые происходят естественным образом при передачи его следующему поколению. Такая же картина наблюдается при делении бактерий. Таким образом, в нашем быстро заселяемом бактериями бульоне мы начинаем обнаруживать уникальные генетические линии, образующиеся в результате небольших изменений в их геномах. Если мы исследуем последовательности ДНК бактериальной популяции через несколько поколений, мы едва ли увидим различия между ними. Но если подождем несколько сотен поколений (для бактерий это всего лишь пара дней), то увидим огромное количество вариаций. Как и в случае эволюции белка в понимании Цукеркандля и Полинга, чем дольше растет популяция, тем больше мы видим изменений. Проще говоря, генетических различий больше между двумя бактериями, случайно отобранными из более старой популяции, чем между бактериями из более молодой популяции.

Эксперимент, который мы только что провели с нашим бактериальным супом, показал, что происходит в любой экспоненциально растущей популяции, где потомство удваивается в каждом поколении. Совершенно очевидно, что популяция быстро увеличивается в размерах — если бы мы действительно позволили бактериям беспрепятственно делиться в течение нескольких дней, они бы заполонили всю нашу планету. Однако гораздо важнее для нашей истории причина такого бурного роста популяции. А заключается она в том, что в популяции каждый индивидуум оставляет потомство. Никто не проигрывает в эволюционной лотерее — у каждой бактерии есть дети, у всех ее детей есть дети, и так далее. Это оказывает интересный эффект на генетическую структуру популяции.

Как мы теперь знаем, ответ на вопрос, сколько в среднем генетических различий между бактериями, составляющими растущую популяцию, зависит от того, как долго популяция росла. В действительности существует распределениеразличий между отдельными бактериями, отображаемое колоколообразной кривой Гаусса, которой нас мучили в школе на уроках математики. Среднее значениеэтого распределения (среднее количество различий между индивидуумами в образце) зависит от времени, в течение которого растет популяция. Если мы представим себе кривую как волну, движущуюся по мере накопления различий слева направо, то чем правее (другими словами, чем дальше от нуля), тем больше в популяции накопилось мутаций. И как при сравнении последовательностей гемоглобина лошади и гориллы, скорость, с которой волна движется слева направо, предсказуема, потому что скорость, с которой случаются мутации — постоянна, наши молекулярные часы отсчитывают время в А (а также в Ц, Г и Т). Благодаря этому мы можем вычислить время экспоненциального роста популяции, измеряя среднее значение распределения — середину волны. «Хорошо, — скажете вы, — это может быть интересно в качестве лабораторного упражнения университетского курса генетики, но совсем не относится к предмету нашего обсуждения… если, конечно, мы не увидим такую же модель и для других организмов».

Генри Харпендинг, антрополог из Пенсильванского университета, провел со своими коллегами анализ распределения генетических различий между последовательностями человеческой митохондриальной ДНК и обнаружил поразительную закономерность. Во-первых, распределение различий, называемое распределением несоответствий, совершенно ясно указывало на то, что человеческая популяция действительно росла так же быстро, как и бактерии. Плавная колоколообразная кривая красноречиво указывала на то, что человеческий вид разрастался с большой скоростью. В популяциях, имеющих постоянный (или уменьшающийся) размер, кривая распределения начинает деградировать, становясь со временем зубчатой из-за неравномерной потери генетических линий вследствие генетического дрейфа или, возможно, отбора. Таким образом, существует ясный генетический сигнал о быстром увеличении человеческой популяции. Но самым интересным стало рассчитанное Харпендингом время предполагаемого начала ее увеличения — примерно 50 000 лет назад, что соответствует нашей оценке времени, когда люди современного типа начали мигрировать из Африки, и почти точно — наступлению верхнего палеолита.

Рисунок 5.Распределение несоответствий митохондриальных ДНК (мтДНК) двух растущих популяций. Чем дольше росла популяция, тем выше среднее значение различий в последовательностях ее мтДНК

Харпендинг и его коллеги изучили данные по мтДНК двадцати пяти популяций из разных уголков Земли, и все они, за исключением двух, свидетельствовали об экспоненциальном росте этих популяций на протяжении последних 50 000 лет. Как показали другие данные, две популяции с зубчатым распределением недавно резко уменьшились в размере, и, таким образом, подобный анализ действительно способен дифференцировать эти два сценария. Кроме того, похоже, что популяции увеличивались фактически независимо друг от друга. Первыми примерно 60 000 лет назад начали африканцы, вслед за ними 50 000 лет назад — азиаты и, наконец, европейцы — 30 000 лет назад. Это был ошеломляющий результат. Данные по мтДНК полностью согласовывались с археологическими свидетельствами развития технологии верхнего палеолита: сначала в Африке, затем в Азии и, наконец, в Европе — совпали даже даты. Казалось, что «большой скачок» оставил свой генетический след в нашей ДНК, зафиксировав развитие доминирующих технологий по всему миру. В нем же содержался и намек на маршрут, однако деталей путешествия пришлось ждать до тех пор, пока дорогу не показали сыновья Адама.

Когда я рос в городе Лаббок, расположенном в районе так называемого Техасского выступа, мы привыкли определять географическое расстояние в единицах времени. Мы частенько говорили, что расстояние между Лаббоком и соседним городом Браунфилд — «около сорока пяти минут», а не 50 миль. Это связано с тем, что каждый, отправлявшийся в эту поездку, был за рулем автомобиля, а большинство водителей ездили со скоростью около 60 миль/ч, что дает нам приблизительный пересчет между временем и расстоянием.