Чтение онлайн

На сегодняшний день выдвинутая Джонсом гипотеза о том, что все индоевропейские языки ведут свое происхождение от общего предка, широко признана среди лингвистов. На самом деле это одна из немногих языковых семей, получивших всеобщее признание. Смысл его гипотезы, известной как генетическаямодель языковой классификации, заключается в том, что в какой-то момент прошлого существовала группа людей, говоривших на предковой форме индоевропейского языка, которая впоследствии превратилась в языки, которые мы видим сегодня. Как и наши рецепты супа, дополнения и модификации ингредиентов дали местные языковые разновидности, которые в итоге стали различными языками. Параллели с эволюцией ДНК кажутся очевидными. Но можно ли узнать что-нибудь о языковом разнообразии и понять современное распространение мировых языков с помощью генетики?

Изменение языка всегда представляло большой интерес для Луки Кавалли-Сфорцы, и в частности то, как оно соотносится с генетическими данными. Вместо того чтобы проводить туманное сравнение между генетическим и языковым разнообразием, он в 1988 году решил проверить гипотезу непосредственно — так же, как Дик Левонтин сделал это с генетическими данными, полученными для разных этнических групп. Он и его коллеги исследовали генетические данные сорока двух популяций, живущих в разных частях Земли, и изобразили их взаимоотношения в виде дерева на основе минимизации различий между ними в частоте маркеров. Получившееся дерево — по сути, генеалогическое древо этих популяций — очень хорошо соответствовало известным языковым взаимоотношениям. Так, например, говорящие на индоевропейских языках на генетическом дереве образовывали, как правило, свою группу, так же, как это делали говорящие на языках банту в Африке. Но были и очевидные несоответствия, например глубокое расхождение между северными и южными популяциями китайцев (причина которого почти наверняка заключается в характере древних миграций, описанных в главе 6), но в целом генетические и языковые группы были очень похожи. Это позволило предположить, что генетические данные могут быть использованы для изучения происхождения и распространения языков.

В своем исследовании Кавалли-Сфорца и его коллеги делали два уточнения. Во-первых, изучаемые ими генетические маркеры не были причинойязыкового разнообразия — не существовало некоего гена банту, который заставил его несчастных носителей говорить на этом языке. Скорее всего, схожие генетические маркеры отражают общую историю говорящих на этом языке, будучи маркерами общего происхождения. Во-вторых, во многих случаях взаимоотношения между генами и языками не согласовывались друг с другом, что говорит о том, что соответствие между ними не было абсолютным. Причиной тому могло быть замещение языка, когда люди учились говорить на новом языке без соответствующего притока генов извне, или замещение генов, когда происходил значительный приток генов, но язык оставался тем же. Первый случай объясняет разницу между северными и южными китайцами, в то время как второй может объяснить близкое генетическое сходство между лингвистически неродственными группами, например коренными американцами, говорящими на языках на-дене, и их соседями, говорящими на америндских языках. Таким образом, гены часто являются маркерами языковых взаимоотношений, но не всегда. В любом случае, генетические данные могут помочь пролить свет на взаимосвязь между языками, объясняя то, каким путем они распространялись.

Если мы согласны с тем, что Уильям Джонс был прав, и что все индоевропейские языки произошли из одного источника, значит, мы подразумеваем, что в определенный момент прошлого должна была существовать группа людей, говоривших на предковой форме индоевропейского языка. Поиск первых индоевропейцев и их географической локализации был одним из основных направлений археологических и лингвистических исследований последних 200 лет. Он стал своего рода квестом [31] , хотя, как и все настоящие приключения, был в каком-то смысле донкихотским. Попытка распутать паутину противоречивых данных относительно местоположения «родины» индоевропейского языка иллюстрирует новое и очень интересное использование генетики для нашего понимания человеческой истории.

Гордон Чайлд, автор термина «неолитическая революция», в 1920-х годах предположил, что родиной индоевропейского языка можно считать культуру, возникшую к северу от Черного моря и отличавшуюся «шнуровой» керамикой, названной так из-за рисунка, напоминающего шнур или бечевку. Эта теория была возрождена археологом Марией Гимбутас в серии статей, опубликованных в 1970-х годах. Гимбутас утверждала, что предметы, оставленные кочевыми всадниками южнорусских степей и датируемые примерно 6000 лет назад, отмечены первыми признаками культуры, которая может быть идентифицирована как праиндоевропейская (ПИЕ) и включает в себя народ культуры шнуровой керамики, описанный Чайлдом. Курганная культура, как она ее называла, оставила после себя огромные погребальные насыпи (называемые курганами), которыми усеяна вся территория евразийских степей, от Украины до Монголии и на юге до Афганистана. Золотые сокровища, найденные в XX веке во время раскопок курганов, подтвердили существование народа, который был известен Геродоту как скифы — грозные всадники азиатских степей и который ранее многие ученые считали мифическим.

Доказательства того, что курганные люди говорили на протоиндоевропейском языке, основаны на анализе слов, общих для всех индоевропейских языков. Если можно доказать, что слова происходят от общего корня, то скорее всего (хотя и не обязательно) они возникли от общего предшественника. Например, английское слово ox [бык] родственно санскритскому слову uksanи тохарскому (ранний индоевропейский язык, на котором говорят в западном Китае) okso.Подобным образом многие слова, обозначающие животных и растения, являются общими для всех индоевропейских языков, так же как и те, что обозначают инструменты и оружие. Пожалуй, самое интересное то, что есть огромное количество общих для всех языков слов, относящихся к лошадям и колесным транспортным средствам, что позволяет предположить, что именно этот народ, говоривший на ПИЕ, одомашнил лошадь в качестве тяглового животного. В сочетании с археологическими находками, свидетельствующими о том, что лошадь была одомашнена в южнорусских степях, это указывает на строителей курганов как на народ, говоривший на ПИЕ.

Однако хотя данные, говорящие в пользу курганных людей как ранних индоевропейцев, были достаточно убедительными, археологических свидетельств распространения их культуры в Западной Европе не было. Их культура, в которой доминировали лошади, была идеальной для степей, но не очень-то подходила для европейских лесов и гор. Было трудно понять, почему степные всадники смогли завоевать Европу и навязать его жителям свой язык. По этой причине Колин Ренфрю в своей книге 1987 года «Археология и язык» предположил, что не курганная культура дала начало индоевропейскому языку, а скорее ее более позднее восточное продолжение. Ренфрю предположил, что ПИЕ был ближневосточным языком, на котором начали говорить 9000 лет назад и который распространился по Европе вместе с сельскохозяйственной «волной продвижения». Прародиной индоевропейского языка он считал Анатолию, поскольку она географически находилась примерно в центре зоны современного распространения индоевропейских языков, а также была родиной нескольких исчезнувших языков. Он выдвинул гипотезу о том, что первые земледельцы при заселении новых территорий приносили с собой и свой язык, ПИЕ, и, следовательно, языковое наводнение Европы, должно быть, подразумевало и генетическую волну. Это было смелое предположение, которое первоначально не имело достаточной поддержки со стороны лингвистов. Как мы уже видели, «волна продвижения» в действительности мало повлияла на генофонд современных европейцев, и ее влияние, похоже, было в значительной степени ограничено средиземноморским регионом. Например, живущие в Ирландии носители индоевропейского языка практически не имеют Y-хромосомных маркеров эпохи неолита, в то время как греки имеют существенную неолитическую компоненту. Это говорит о том, что если распространению индоевропейских языков по всей Европе способствовало сельскохозяйственное производство, то это должно было происходить в основном без физического распространения земледельцев, что уменьшает убедительность доказательства Ренфрю.

Конечно, на индоевропейских языках говорят не только в Европе, что и следует из их названия. На них говорит большинство населения современного Ирана, Афганистана и Индийского полуострова. Как же они стали говорить на языках, родственных гэльскому, на котором говорят в Ирландии, за тысячи миль от них? Кроме того, существуют конкурирующие друг с другом гипотезы. Одна из них, выдвинутая Чайлдом, Гимбутасом и другими, заключается в том, что древние степные кочевники принесли свой язык из Центральной Азии в Индию, куда они вторглись около 1500 года до нашей эры. В Ригведе, собрании древних индийских религиозных текстов, написано о завоевании Индии конными воинами с севера. Это получило подтверждение в 1920-х годах, когда сэр Джон Маршалл и его коллеги в долине Инда раскопали Мохенджо-Даро и Хараппу. Эти великие города датируются примерно 3500 годом до нашей эры, и ко второму тысячелетию до нашей эры это были крупные поселения с тысячами домов, развитым сельским хозяйством и огромным населением. Затем, около 1500 года до нашей эры, начался их упадок, и к 1000 году нашей эры хараппская культура исчезла, а ее города опустели. Чем был вызван внезапный коллапс этой культуры? Археологи считают, что это было связано с вторжением степных арийцев. Похоже, археология подкрепляет аргумент Чайлда и подтверждает написанное в Ригведе.

Более поздние исследования показали, что существовали, вероятно, внутренние причины краха Хараппской цивилизации. Может быть, река изменила русло или наступил социальный распад (как у римлян 2000 лет спустя). Что бы ни послужило причиной (или причинами), вторгшиеся арийцы вовсе не были всемогущими завоевателями, как считали археологи раньше. С учетом новых представлений Ренфрю предложил две вероятные модели проникновения индоевропейских языков в Индию.

Согласно первой модели Ренфрю это произошло во время древней неолитической миграции с Ближнего Востока вместе с переселенцами, говорившими на ПИЕ. В этой модели хараппский язык уже был индоевропейским, и, следовательно, нет никаких оснований считать причиной появления этих языков в Индии арийское вторжение. Суть второй модели, обнаруживающей большее доверие Ригведе, заключается в том, что в долину Инда вторглись говорившие на индоевропейских языках кочевники из Центральной Азии, но их было относительно мало. Следовательно, это не оказало значительного влияния на население полуострова, если не считать навязывания языка и культуры. В обоих случаях генетические данные свидетельствуют о незначительной роли северных степей для Индии.

Проверка гипотез Чайлда, Гимбутаса и Ренфрю требовала обнаружения маркеров, по которым можно было бы различить степные популяции и местный индийский генофонд. Как мы видели в главе 6, маркер М20 характеризует первую основную волну миграции в Индию из Ближнего Востока, прокатившуюся около 30 000 лет назад. Его высокая частота была обнаружена в южных популяциях, говорящих на дравидийских языках — языковой семье, не имеющей никакого отношения к индоевропейским языкам. В некоторых южных популяциях М20 достигает частоты более 50 %, в то время как за пределами Индии он встречается только спорадически. Таким образом, для наших целей он может служить местным индийским маркером. Для завершения этого анализа был необходим степной маркер, чтобы оценить его возможный вклад в генетическое разнообразие современной Индии.

Это стало возможно с открытием маркера M17, который присутствует с высокой частотой (более 40 %) от Чешской Республики до Алтайских гор в Сибири и на юге по всей Центральной Азии. Абсолютные методы датирования позволяют предположить, что этому маркеру 10 000–15 000 лет. А то, что наибольшее микросателлитное разнообразие наблюдается на юге России и на Украине, дает основание для вывода, что возник он именно там. M17 является потомком M173, и это согласуется с его европейским происхождением. Происхождение, распространение и возраст M17 наводят на мысль о том, что он был распространен курганными людьми в ходе их продвижения через евразийские степи. Ключ к решению нашей языковой головоломки — увидеть, что с ним происходит в Индии и на Ближнем Востоке.