Чтение онлайн

Ответ заключается в том, что в Индии высокая частота M17 обнаруживается именно в группах, говорящих на индоевропейских языках. Например, этот маркер имеют около 35 % мужчин из говорящих на хинди жителей Дели. Группы с юга, говорящие на индоевропейском языке, показывают такую же высокую частоту M17, в то время как у их соседей, говорящих на дравидийских языках, его частота гораздо меньше — 10 % и ниже. Это наводит на мысль, что M17 является индоевропейским маркером, и свидетельствует о массивном генетическом притоке из степей в течение последних 10 000 лет. Принимая во внимание археологические данные, мы можем сказать, что старая гипотеза о вторжения из степей людей, — а не только их языка, — похоже, правдива.

А что же с Ближним Востоком? Интересно то, что там частота M17 невысока — он присутствует только у 5–10 % мужчин. Это верно и для населения Ирана, говорящего на фарси, основном индоевропейском языке. У жителей западной части страны частотах M17 низкая, в то время как у живущих на востоке его частота больше похожа на ту, что наблюдается в Индии. Как мы узнали в главе 6, между этими двумя регионами пролегает негостеприимная бесплодная пустыня. Результаты анализа показывают, что великие иранские пустыни были барьером на пути продвижения индоевропейцев во многом так же, как и ко времени последней миграции верхнего палеолита.

Результаты по Y-хромосоме из Ирана и Ближнего Востока позволяют также предположить, что перемещение древних ближневосточных земледельцев на восток, в долину реки Инд, не привело к распространению индоевропейских языков. Маркер M172, связанный с распространением сельского хозяйства, встречается по всей Индии, что говорит о его древнем происхождении из Ближнего Востока, скорее всего в эпоху неолита. Но он одинаково часто встречается у народов, говорящих на индоевропейских и дравидийских языках, что указывает на то, что распространение сельского хозяйства предшествовало появлению индоевропейских языков. То есть большинство индийских потомков земледельцев эпохи неолита научилось говорить на индоевропейских языках, в то время как их небольшая часть говорящих на индоевропейских языках и имеющих маркер M17 к тому моменту отказалась от своего языка в пользу дравидийского.

Низкая частота M17 на западе Ирана говорит о том, что в данном случае все произошло точно по сценарию, предусмотренному Ренфрю в его второй модели. Вполне вероятно, что небольшой по численности группе людей, говорящей на индоевропейском языке, удалось навязать его коренному иранскому населению — этот процесс Ренфрю назвал господством элиты. Согласно этой модели было нечто — военная сила, экономическая мощь или, возможно, организаторские способности, — что позволило индоевропейцам из степей добиться культурной гегемонии над древней, устоявшейся цивилизацией западного Ирана. Это «нечто» могло подразумевать и использование лошадей в военных действиях, для передвижения колесниц или для верховой езды. Конница и колесницы, изобретения степного образа жизни, могли дать древним индоевропейским кочевникам явное преимущество перед пехотой противника. Использование лошадей могло дать армии огромное техническое преимущество на следующие три тысячелетия. И нетрудно представить, какое преимущество это дало степному евразийскому народу.

Таким образом, хотя мы видим существенные генетические и археологические данные в пользу индоевропейской миграции из южнорусских степей, у нас мало свидетельств аналогичной массовой индоевропейской миграции в Европу из Ближнего Востока. Есть вероятность, что в случае более древней миграции (8000 лет назад вместо 4000) генетические сигналы, принесенные говорящими на индоевропейском языке земледельцами, за эти годы могли просто рассеяться. Как показал Кавалли-Сфорца со своими коллегами, существуют некоторыегенетические доказательства миграции с Ближнего Востока, но этот сигнал недостаточно силен, чтобы проследить по нему распространение неолитических линий по всей говорящей на индоевропейских языках Европе. Кавалли-Сфорца предположил, что первоначальная миграция из Ближнего Востока народов эпохи неолита, говоривших на до-ПИЕ, включая и наших курганных людей, могла принести этот язык в Европу, который позже стал ПИЕ. Нет данных, противоречащих этой модели, хотя генетические результаты не дают ей четкого подтверждения.

Существует и другая вероятность, которая следует из распределения исчезнувших языков Ближнего Востока и Европы и взаимоотношений между ними. Что, если язык, на котором говорили первые земледельцы, был не индоевропейским, а совершенно другим? Баски, живущие на северо-востоке Испании, говорят на языке, не связанном с каким-либо другим языком мира. Джаред Даймонд в своей книге «Восхождение и падение третьего шимпанзе» (The Rise and Fall of the Third Chimpanzee) предположил, что он может быть пережитком сельскохозяйственной «волны продвижения» с Ближнего Востока. Интересно, что некоторые лингвисты полагают, что баскский язык связан с кавказскими языками, в то время как другие находят сходство с бурушаски — изолированным языком, на котором говорят в отдаленном районе Пакистана. Кроме того, были и другие ныне вымершие языки, на которых говорили по всему Средиземноморью: в юго-восточной части Испании (тартессийский и иберский), в Италии (этрусский и лемносский) и в Сардинии (где многие географические названия происходят не из индоевропейского источника). Географические названия на юге Франции также позволяют предположить, что баскский язык в прошлом был гораздо более широко распространен, чем сегодня, и названия некоторых мест в Греции также указывают на наличие там доиндоевропейского элемента. В общем, есть обоснованные доказательства существования средиземноморской «коллекции» доиндоевропейских языков, которые позже были вытеснены греческим и латынью.

Таким образом, номинально у нас есть множество языков, которые были когда-то широко распространенны в Средиземноморье и на Ближнем Востоке, и на востоке до Пакистана. Именно эту территорию и колонизировали древние земледельцы неолита в период от 7000 до 10 000 лет назад. Есть вероятность, что эти первые фермеры распространили «средиземноморские» языки по мере распространения своих популяций. Палеолитическое население Европы переняло их земледельческий язык и их культуру, даже если (как в случае с баскским языком) почти не происходило притока генов. Эти языки распространились и на восток, принеся сельское хозяйство в долины рек Центральной Азии и Пакистана. Более поздние миграции народов, говоривших на дравидийских и индоевропейских языках в случае Пакистана и на индоевропейских в случае Европы, могли привести к тому, что средиземноморские языки сохранились лишь в немногих изолированных местах, что мы и наблюдаем сегодня.

Конечно, это всего лишь умозрительный сценарий, но он может быть правдоподобной альтернативой индоевропейским земледельцам Ренфрю и до-ПИЕ фермерам Кавалли-Сфорцы. Кроме того, генетические данные показывают некоторые корреляции: в большинстве упомянутых регионов, от Средиземноморья до Кавказа и Пакистана, наблюдается существенная частота M172 — нашего канонического неолитического маркера. Это особенно характерно для народностей Кавказа, у некоторых из них частота M172 превышает 90 %. Вообще высокая степень генетического сходства между популяциями Кавказа и Ближнего Востока показывает, что в эпоху неолита произошел значительный приток людей, которые могли принести в этот регион языки, родственные шумерскому. Конечно, этот сценарий предполагает связь между всеми средиземноморскими языками, что в лучшем случае спорно. Тем не менее некоторые лингвисты нашли доказательства существования такой языковой «надсемьи», выявив глубинные структуры, общие для кажущихся не связанными между собой языками. На поиски этих надсемей мы и двинемся дальше.

Чарльз Дарвин, писавший в те времена, когда не были полностью разработаны современные методы классификации языков, отметил сходство между классификациями, основанными на генеалогии и на лингвистике. В «Происхождении видов» он замечает, что если бы мы обладали идеальной родословной человечества, генеалогия человеческих рас позволила бы лучше классифицировать различные языки, существующие сегодня во всем мире. Кавалли-Сфорца говорил, что он не знал о гипотезе Дарвина, когда в 1988 году начал свое сравнение генетических и языковых взаимосвязей. На это позже обратил его внимание коллега, изучавший историю науки. Возможно, не такое уж это и великое прозрение полагать, что языки способны отражать взаимосвязи между популяциями. В конце концов, мы действительно «наследуем» язык от наших родителей, так что по крайней мере в недавнем прошлом языки должны были быть хорошими уполномоченными генов. Однако что если мы посмотрим дальше? Есть ли более глубокие взаимосвязи между языками, объединяющие их в более крупные группы? И, пожалуй, самое главное, существуют ли какие-либо свидетельства языкового эквивалента наших генетических Адама и Евы?

Джозеф Гринберг, с которыми мы уже сталкивались в главе 7, был убежден, что такие глубокие взаимоотношения действительно существуют. Он сделал себе имя в области лингвистической классификации, объединив сотни языков Африки в четыре семьи и описав в 1963 году в книге «Языки Африки». Эти первые попытки классификации высшего порядка были в целом хорошо восприняты лингвистическим сообществом, и их успех воодушевил Гринберга на то, чтобы начать поиск более глубоких взаимосвязей между языками, в частности, между теми, на которых говорят в Евразии.

Гринберг обнаружил, что многие языки, в том числе и принадлежащие к индоевропейской семье, имели, похоже, общие структурные элементы, слишком явные, чтобы быть простым совпадением. Детали покажутся незначительными для неспециалистов (один из примеров — образование множественного числа существительных путем добавления суффиксов – кили - т), но они значимы для многих лингвистов. Меррит Рулен в своей книге «Происхождение языка» отслеживает множество сходных особенностей среди языков так называемой «евразийской» семьи Гринберга или, как ее называют некоторые специалисты, — «ностратической».