Чтение онлайн

Еще через несколько дней, проведенных с машинописным текстом, Перкинс написал Фицджеральду: «Я думаю, у вас есть все основания гордиться этой книгой. Она невероятна и сочетает в себе множество мыслей и чувств».

Он также оценил ее объем, но все же у редактора было несколько замечаний относительно самого Гэтсби.

Перкинс писал:

«Среди множества персонажей, на удивление осязаемых и живых, я бы наверняка узнал Тома Бьюкенена, если бы встретил его на улице, и, уж конечно, попытался бы избежать встречи. А вот Гэтсби выглядит слегка расплывчатым. Его очертания настолько неясны, что читателю трудно на нем сосредоточиться. Все, что касается Гэтсби, – более или менее загадочно, то есть более или менее размыто. Даже если такова художественная задумка, мне кажется, подобный подход ошибочен».

И чтобы его письмо звучало более корректно, он предложил следующее:

«Вы могли бы описать его внешность более подробно, так же, как и внешность других героев. К тому же можно присвоить ему несколько привычек – таких, например, как выражение «старина», но не вербальных, а скорее физических. Я думаю, что по какой-то причине у читателя – и тут я согласен с мистером Скрайбнером и Луизой – возникает ощущение, что Гэтсби намного старше, чем он есть, добавьте к этому слова писателя о том, что он старше самого себя. Но этого можно избежать, если при первой встрече он будет описан так же детально, как Дейзи и Том. Я уверен, что конструкция романа не пострадает, если вы на это пойдете».

Перкинс знал, что занятия Гэтсби должны оставаться в тени, но в то же время не хотел, чтобы Фицджеральд обманывал читателей.

«Всем захочется узнать, как же Гэтсби нажил состояние, и они будут уверены, что имеют право знать правду. Конечно, четкий и однозначный ответ на этот вопрос будет звучать абсурдно», – писал он Скотту. А затем добавлял:

«Вы могли бы использовать наводящие фразочки то там, то здесь, какие-нибудь события, маленькие точки соприкосновения с возможными вариантами, которые давали бы понять, что он активно в чем-то задействован. Вы показываете, как он разговаривает по телефону, но вы также могли бы описать его беседы во время вечеринок с людьми загадочного происхождения, принадлежащими к разного рода политическим, игорным, спортивным и тому подобным кругам. Я знаю, что выражаюсь расплывчато, но надеюсь, вы все же сможете понять, что я имею в виду. Такая огромная нехватка объяснений, лежащая в основе значительной части произведения, кажется мне существенным недостатком. И даже не объяснений, а скорее намеков на объяснения. Как бы мне хотелось, чтобы вы были сейчас здесь и я мог поговорить с вами обо всем этом лично, чтобы вы поняли, о чем я толкую. О том, что Гэтсби никогда не должен раскрываться по-настоящему, даже если бы мог. Вы не должны открывать читателю, был ли он невинной жертвой и орудием в руках кого-то, и если да, то до какой степени. Но если бы вы сделали намек на его деятельность, это придало бы истории правдоподобности».

Небольшие исправления, которые внес Фицджеральд, вызвали провисание сюжета в шестой и седьмой главах, которое тут же отметили и редактор, и сам автор. В этих сценах открывается любовь Гэтсби к Дейзи. Все основные персонажи встречаются и вместе едут в отель «Плаза». Их стычка в Нью-Йорке – кульминация романа, момент, надламывающий их жизни. Решающий диалог Тома Бьюкенена и Гэтсби, в котором первый называет второго «фасадом», не звучал так эффектно, как мог бы, а все потому, что Бьюкенен сражался с противником, постоянно находящимся в тени.

«Не знаю, какое лекарство можно найти, чтобы подлечить это место. Сомневаюсь, что знаете и вы. Я пишу вам только затем, чтобы сказать: постарайтесь придумать что-нибудь, что сможет удержать повествование в нужном темпе и подвести к завершению», – писал Перкинс автору.

Его финальные замечания по поводу книги касались того, как именно Фицджеральд передал момент откровения Гэтсби о своем прошлом – слепил их в один кусок.

«Описывая, как Гэтсби раскрывает свою биографию рассказчику, вы действительно в какой-то степени отклоняетесь от привычного стиля повествования, но, с другой стороны, все уже сказано, и сказано прекрасно, так, как и должно было – мы видим успешное слияние событий и течения времени», – писал Макс Скотту. Макс знал, что Скотт вынужден раскрыть некоторые подробности прошлого Гэтсби, но предложил более хитрый способ решения задачи:

«Я подумал, что вы можете найти способ постепенно раскрывать правду о его утверждениях насчет учебы в Оксфорде или карьере в армии, делать это шаг за шагом, медленно продвигаясь по тексту. В любом случае у вас есть время поразмыслить над этим до того, как я пришлю вам утвержденные экземпляры».

И, выполнив свой долг как критик, он поспешил тут же успокоить автора:

«Мне поистине стыдно делать замечания, пусть даже и небольшие, такой потрясающей книге.

Тот огромный смысл, который вы вкладываете в каждое предложение, то напряжение, которое несет в себе каждый абзац, – вот что потрясает меня больше всего. Рукопись переполнена фразами, которые озаряют каждую сцену жизненным светом. Я бы сравнил количество и разнообразие тех картин, которые вы рисуете словами, с теми, что пролетают за окном поезда. Когда читаешь эту книгу, кажется, что она еще меньше, чем есть, но в то же время сознание сотрясает ряд таких впечатлений, что их хватило бы на книгу в три раза больше этой. Знакомство с Томом и его домом, Дейзи и Джордан, раскрытие их характеров просто не имеют себе равных, по крайней мере для меня. Описание Долины шлака, прилегающей к живописному пригороду, разговор и события в квартирке Миртл, великолепный калейдоскоп персонажей в особняке Гэтсби – это то, что и приносит писателю славу. Все эти вещи, насколько в целом трогательна история, которую вы вынесли в само пространство и время с помощью образа Т. Дж. Эклберга и случайного взгляда, брошенного на небо, и море, и город, все это позволяет говорить, что вы воплотили в романе саму вечность».

Перкинс никак не мог выбросить из головы слова Фицджеральда о том, что тот никогда не считал себя «прирожденным писателем».

«О мой бог! Мастерством вы точно овладели, но для создания такой книги одним мастерством не обойтись», – говорил по этому поводу Макс.

«Ваши телеграммы и письма заставили меня почувствовать себя просто на миллион долларов», – отвечал ему Скотт из Рима. Писатель отмечал, что одобрение Макса для него куда весомее, чем одобрение любого из его знакомых, и что он признает справедливыми все замечания редактора.

Он приступил к переработке рукописи, начав с первой страницы, а точнее – с заголовка. Теперь он думал, что книга должна называться просто «Трималхион». Или просто «Гэтсби». Но затем, в течение нескольких недель Фицджеральд вернул тот заголовок, который очень понравился Перкинсу, – «Великий Гэтсби».

Сообщив эти новости, Скотт попросил Перкинса об одолжении – не мог бы тот положить несколько сотен долларов на его счет в банке и повысить аванс до пяти тысяч долларов? На эту просьбу Перкинс согласился, но признался, что его очень смутила другая: почему в этот раз автор запросил куда меньший процент с продаж, чем за предыдущую книгу? Скотт объяснил это тем, что таким образом хочет вернуть Scribners долг за последние два года. Макс выдвинул встречное предложение, и они торговались до тех пор, пока не пришли к компромиссу – пятнадцать процентов розничной цены (два доллара) за первые сорок тысяч экземпляров и двадцать процентов после. На тот момент деньги уже не были для Фицджеральда на первом месте. Они с Зельдой переехали в маленький и совсем не модный, но вполне уютный отель в Риме и планировали оставаться там до тех пор, пока он не закончит роман.

«Лекарство, которое вы предложили, может сделать “Гэтсби” идеальным», – писал Скотт Максу. Однако он выделил болезненную сцену в отеле «Плаза» и сказал редактору:

«Боюсь не вытянуть ее до нужного уровня. Слишком много я о ней беспокоился и теперь не могу пристроить туда реакцию Дейзи. Но все же я могу ее улучшить. Дело не в недостатке воображения, просто я инстинктивно сопротивляюсь тому, чтобы снова ломать над ней голову».

Он столько раз катал своих персонажей по дороге от Лонг-Айленда до города и обратно, подводя к сюжетному пику, что «не осталось никаких шансов вернуть свежесть, которая свойственна первоначальной задумке. В остальном у меня нет никаких трудностей, и я вижу свой путь так ясно, что порой замечаю даже те психологические зазубрины, на которых застревал раньше», – писал Скотт Максу. Полные правок письма Перкинса заставили его чувствовать себя так, словно он играет с читателем в нечестную игру. Он признался Максу:

«Я и сам не знал, как выглядит Гэтсби и чем занимается, и вы это почувствовали. Если бы я знал и хотел утаить это от вас, вы бы поразились тому, как я умею упрямствовать. Это сложная идея, но я надеюсь, вы ее поймете. Но теперь я знаю – считайте это пенальти за мою первоначальную неосведомленность. Другими словами, я хочу заверить вас, что собираюсь сказать о нем больше».

Для Фицджеральда имело почти мистическое значение то, что Перкинс представлял Гэтсби пожилым мужчиной, потому что фактически прототипом, на который он бессознательно опирался, был человек по имени Эдвард М. Фуллер, один из соседей по Грейт-Нек, а также его партнер по брокерской компании Уильям Ф. Мак-Ги, который после четырех судебных процессов был осужден за кражу клиентских вложений. Через месяц после получения Фицджеральдом письма Макса с правками он написал ему: