Чтение онлайн

«Коуп был не из тех профессоров, которые собирают в классе толпу. Он был особенным человеком, и с каждым, кто его интересовал, у него были особенные отношения», – вспоминал Уолтер Липпманн в эпитафии, посвященной Коупленду.

«Метод его преподавания, такой, каким он отложился у меня в памяти, – говорил Липпманн, – казался мне похожим на поединок по вольной борьбе, а не на обычные лекции. Случалось так, что вас могли вызвать в его комнату в Холлис [43] с собственной рукописью в руках. Затем вам приказывали прочитать то, что вы написали. Вскоре у вас возникало чувство, будто множество пальцев шарят по вам в темноте, пробираясь сквозь пушок и жир к костям и мышцам. Вы, конечно, могли сопротивляться, но рано или поздно он обнажал вас до самой сути. А затем сшивал ваши потрепанные останки и отправлял выполнять свое истинное предназначение».

Практически сразу, как только они с профессором Коуплендом стали друзьями, влияние преподавателя на студента постоянно росло. Именно он открыл в Максе редакторское чутье, и к четвертому курсу учебы в Гарварде Макс заслужил уважение однокашников. И, что более важно, именно Коупленд внушил ему любовь к писательству.

«Внезапно я осознал, что вы сделали больше, чем все остальные преподаватели Гарварда, вместе взятые», – годы спустя написал ему Макс.

Когда Макс учился на последнем курсе, мисс Мэри Черч, управляющая старшей школой на Бейкон-стрит в Бостоне, попросила Коупленда порекомендовать студента, который мог бы прочитать ее старшеклассникам пару лекций на тему литературной композиции. Коуп выбрал Перкинса. Одна из дюжины учениц, Марджори Мортон Принц, хорошо запомнила молодого двадцатидвухлетнего юношу, который был старше своих слушателей всего на пару лет.

«Каждый раз, когда он приходил, мы сидели, словно загипнотизированные. Наверное, мы казались ему совершенными тупицами. Он говорил о писательском деле так, словно в мире не было вещи важнее. И заставлял нас вкалывать, как рабов. После нескольких недель Макс начал носить темные очки прямо в классе. Мы знали, что он делает это, чтобы избежать зрительного контакта с нами и не смущаться, потому что мы все пялились на него мечтательными глазами».

Макс вышел из Гарварда в июне 1907 года с почетной отметкой по экономике. Он был единственным из выпуска, кто не отметил выпуск грандиозным туром по Европе, а сразу приступил к работе, но при этом даже не рассматривал вариант коллегии адвокатов (хотя все трое его братьев были адвокатами). Вместо этого он устроился в общественную консультацию, где по ночам там обучались иммигранты из Польши и России, а днем консультировались жители бедных районов, так что у Макса было предостаточно времени для чтения и обучения работе на пишущей машинке. В конце лета он взял короткий отпуск и съездил в Виндзор, а затем отправился в Нью-Йорк, чтобы устроиться журналистом. «Без сомнения, этот старый газетчик Коуп неплохо потрудился над его фантазией», – говорил Ван Вик Брукс.

Для того чтобы получить хорошую работу в газете, в то время необходимо было иметь неплохие связи. Перкинс знал сына главного редактора «New York Times», но это знакомство было настолько же обременительным, насколько и полезным. Задания ему выдавал не главный редактор, а рядовой, и среди журналистов у него были свои любимчики. Максу поручили «срочные» события, и он стал одним из тех репортеров, которые ошиваются в офисе с шести вечера до трех ночи в ожидании известий о самоубийствах, пожарах и прочих ночных происшествиях. Три месяца Перкинс просиживал ночи напролет, пялясь на редактора и размышляя о том, знает ли этот тип, что газетенка платит ему 15 долларов в неделю?

Позже Макс занялся полицейскими репортажами, которые включали в себя все: от убийств в Китайском квартале до скачков цен на аренду в нижнем Ист-Сайде.

В скором времени Макса все же включили в штат «Times», потому что город потрясла его история о столкновении судна S. S. Republic с маяком на острове Нантакет и о финальной предвыборной речи Уильяма Дженнингса Брайана в «Медисон-сквер-гарден».

Макс брался за любое рискованное дело. Занимаясь одним расследованием, он оказался на электрическом стуле в тюрьме Синг-Синг. В другой раз он сопровождал гонщика Джорджа Робертсона в его рекордном пробном заезде на шестьдесят миль в час в локомобиле № 16. Но все же лишь немногие его истории смогли подобраться к главной полосе ближе, чем статьи на социальную тематику.

Он наслаждался своей независимостью и вечно шутил о суровой жизни в холодной квартирке: «Мне приходилось пробираться в Гарвардский клуб, чтобы принять ванну». Несколько лет спустя, разговаривая с одним из студентов Коупа, он сказал, что рано или поздно наступает момент, когда человек «впитывает в себя навыки газетчика, и это ломает его. Совершенно очевидно, что непритязательность и скорость, с которой должен писать журналист, губительна для любой формы более высокого слога. Я думаю, что тут все дело в интересе, который репортер питает к событиям, которые на самом деле не имеют особого значения. Он диктофон, и ничего более. Он не копает слишком глубоко». Макс был все еще заинтересован в том, что сам назвал «одной из тех профессий, деятельность которой связана с самым востребованным товаром – словами». Но работа журналиста и привязка к срокам его утомляли.

Во времена работы в «Times» он часто виделся с Луизой Сандерс – девушкой, с которой познакомился на танцевальных уроках в Плейнфилде несколько лет назад. Луиза была из очень известной в городке семьи. Как она однажды написала, «ее мать была очень красивой, куда более красивой, чем все остальные матери в местечке, где они жили». Отец Луизы, Уильям Лоуренс Сандерс, занимался политикой, инженерией и бизнесом. Будучи другом Вудро Вильсона, он дважды избирался на пост мэра Плейнфилда. После приобретения патента на более чем дюжину своих изобретений, основанных на экспериментах со сжатым воздухом, он стал президентом корпорации «Ингерсолл-Рэнд». Отец Луизы всегда хотел научить двоих своих детей «ценить деньги» и во всем стремился к «практичности».

Каждую Пасху Сандерсы отправлялись в церковь. Луиза нежно любила эту традицию, особенно запомнилась Пасха 1890 года, когда ей досталась исключительно прелестная шляпка. Она была из темно-зеленой соломки и украшена венком из листьев и крошечных бутонов роз. В ту Пасху она впервые осознала, что такое церковь, когда увидела, как сияют серебряные звездочки на голубом потолке. Там, под куполом райской лазури, она сидела, положив ладонь на скамью перед собой, и думала о своей пасхальной шляпке. Через три ряда от Сандерсов сидели Перкинсы. Глаза Луизы обратились к Максу, потому что, как она призналась впоследствии, «он смотрел вверх, на голубой потолок и звездочки. Казалось, он пытается что-то понять».

Несколько лет спустя, когда девочки Сандерсов вошли в юношеский возраст, их мать скончалась от рака. Мистер Сандерс обожал дочек, но главной страстью в его жизни все равно оставались путешествия. Иногда дети присоединялись к его многомесячной жизни за границей, но впоследствии он все чаще предпочитал одиночные вояжи. Девочки, оставаясь дома, переходили в руки гувернантки, которая настойчиво повторяла Луизе: «Ах, как жаль, что ты не так хороша, как твоя сестра!»

На долгое время Луиза целиком ушла в себя. Годы спустя, когда Макс Перкинс начал оказывать ей серьезные знаки внимания, она смогла выбраться из раковины и даже раскрыла в себе актерский талант. К тому моменту Луиза расцвела. Она была миниатюрной, с прекрасной точеной фигуркой, миндалевидными глазами, светло-шоколадными волосами, маленьким прямым носом и обаятельной улыбкой. Отец превратил их конюшню в театр, и Луиза стала очень известна в Плейнфилде благодаря любительским выступлениям, а также нескольким постановкам ее авторства.

Макс считал Луизу восхитительно женственной. Она обладала умом, чувством юмора и воздушностью, которая прекрасно сочеталась с его рациональностью. Полная жизни, она могла быть одновременно темпераментной и напыщенной, но в то же время удивительно непредсказуемой благодаря своим остроумным замечаниям. Она всегда полагалась на интуицию, которую одна из дочерей называла «пугающим даром принимать решения безо всяких оснований».

Впервые Макс всерьез заинтересовался Луизой летом 1909 года, после того как она пригласила его на плавательную вечеринку и пикник, который семья девушки устраивала в их особняке на берегу в Нью-Джерси. Когда он вернулся в Нью-Йорк, написал Луизе и сказал, что, похоже, забыл у них свои пижамные штаны. Луиза их не нашла, зато нашла чей-то купальник. «Вот твои штаны. Но я боюсь, что море изменений их накрыло и в нечто странное превратило», – сказала она ему.

Макс стал навещать Луизу в Виндзоре по выходным. Однажды младшая сестра Макса, Фэнни, подсмотрела, как они сидели в кабинете и пытались вытащить застрявшие иголки из подушки-игольницы. «Не уверена, что при этом они хотя бы раз посмотрели на свои руки. Они просто смотрели друг другу в глаза и выглядели очень влюбленными», – вспоминала Фэнни.

Макс был полон различных предубеждений о женщинах, включавших в себя все «за» и «против». Одной из его любимых поговорок была: «Неженатый мужчина – трус. Равно как и замужняя женщина». Он был убежден, что после определенного возраста все холостяки просто избегают ответственности, а женщины стараются найти мужа, только чтобы избавиться от сплетен или собственной грусти. Луиза урегулировала эту борьбу в нем. В ней он нашел все те качества, которыми, был уверен, должна обладать желанная супруга. Его романтические нотки отзывались на ее красоту и беззащитность, а рассудок предвкушал долгое умственное противостояние. Что касается Луизы, она называла Макса «мой греческий бог».