Георгий Иванов - Ирина Одоевцева - Роман Гуль: Тройственный союз. Переписка 1953-1958 годов
Шрифт:
Ваша И. О.
* включая (фр.).
45. Георгий Иванов - Роману Гулю. < 9 августа 1954>. Париж.
<9 августа 1954>
Дорогой Роман Борисович,
Простите за молчание. И. В. опять больна. Опять она надорвалась, работая по десять часов в сутки, кончала роман. То же было два года назад. Роман почти кончен, но опять почти. Писано по-французски, и рукопись пойдет во французские руки. [305] Значит, каждая запятая должна быть проверена. Вместо этого – опять прописали «полный покой», лежание, отдых, всякие там фрукты и перемены воздуха. Перемены воздуха есть – то адская жара, то сплошные дожди и холод. Покой тоже сомнительный, последние «чех<oвские>» деньги тают, и что дальше. Пишу это не чтобы Вас разжалобить, а в «порядке осведомленности». И недели три я кручусь, мою посуду, жарю, варю, подметаю, высчитываю гроши, стараюсь как умею развлечь. Сам я при этом неврастенический лентяй, проживший всю жизнь ничего не делая и не очень заботясь. Тем более, тем бесконечней я благодарен Вам за Ваше чудное письмо. [306] Если бы оно было и неискреннo, то все-таки Вы бы сделали огромное дело. Она что-то Вам сама написала и велела отправить, не читая. [307] Но передать не могу, какое прекрасное дело Вы сделали, так написав ей и в такое время, когда ей так опять нехорошо. Она начинает грустить, в 5 часов этот отвратительный жар, и я говорю, а вот я тебе прочту письмо Гуля – и просвечивается солнышко. Теперь я ваш неоплатный должник. Даже сказать не могу, как благодарен. А ведь в доброте и искренности Вашей ни она (ни я) не сомневаемся. И Водов (из «Русской мысли») [308] тоже сказал чрезвычайно кстати: «Ну уж Гуль не такой человек, чтобы писать не то, что думает». Я думаю без преувеличений, что она может поправиться благодаря Вашему письму. Спасибо Вам, дорогой Р. Б.
305
Очевидно, речь идет о писавшемся по-французски с использованием сюжета «Изольды» продолжении «Оставь надежду навсегда», первоначальном «Историей ангелов».
306
Письмо 41.
307
Письмо 42.
308
Сергей Акимович Водов (1898-1968) - юрист, журналист, с 1920 г. в эмиграции, до 1925 г. жил в Праге, затем в Париже, один из создателей, член редколлегии и главный редактор (1954-1968) парижской газеты «Русская мысль»
Ну вот стихи. Прибавил два, чтобы был меньше фин<ансовый> прорыв. Отложу до следующего раза то, что «в работе», – мозги не тем заняты. Ну уж «рыбок» , по-моему, не печатайте. Впрочем, Ваша воля. Настаиваю на посвящении – Ваши отводы – я редактор, Вы обо мне, я о Вас – неуважительны. И с какой сволочью нам с Вами считаться? Это даже унижает нас с Вами. Да, «Камбала» пошла под № 13. Может быть, Вы этого числа не любите? Тогда переставьте ее куда угодно.
Статейку пришлю на днях. Я было занесся и размахнулся, но опять решил сократить. Так что получите нечто вроде большой рецензии, и можно ее, если <не> будет поздно, вставить в библиографию. [309] Я не Терапиано и местами не считаюсь. Но если не сдохну, то дошлю к следующему номеру. То о литературе «вообще», что написал было, приклеить к отзыву об антологии затрудняюсь. Взбудоражила меня Ваша статья о Цветаевой: не представлял себе, что Вы так это дело понимаете и так сумели написать. И вот из Вашей статьи и своих соображений и Lе sесret рrоfessionеl 1921 года (Сосtеаu) [310] – самого удивительного «учебника поэзии», какой я читал – и для следующей книжки – постараюсь сделать нечто в назидание и отдать нашим современникам. Между прочим, следующее: рад задать Вам несколько вопросов, чего можно и чего нельзя, для руководства.
309
Журнальный раздел «Библиография» с краткими рецензиями-аннтациями
310
Жан Кокто (Cocteau; 1889-1963) - французский поэт, драматург, режиссер. Сборник «Профессиональный секрет» вышел в 1922 г.
Ах, дорогой Роман Борисович, как я рад, что Вам нравится книга И. В. И еще как чудно Вы написали. И как благодарен Вам. Видите ли, раз Вы так ее оценили, то скажу Вам откровенно, я считаю себя несравнимо ниже ее. И в стихах тоже. [311] Супружество тут ни при чем. Другим говорить это трудно – скажут, подбашмачный муж. Но Вы поймете. Она яркий талант. Я более-менее эпигон, хотя и получше множества других. Вы оттого и оценили «Оставь надежду», потому что Вы сами такой же породы и природы – щедрость, яркость, размах. До сих пор жалею, что паршиво написал о «Коне Рыжем» [312] , главное, не привел выписок. Как камергер играет на рояле в эмигрантском доме [313] – былую русскую жизнь, например. И не объяснил «читающей публике», как это волшебно сделано, и притом на одном вдохновении, без капельки поту. Тоже, если не сдохну, должен как-нибудь о Вас по-настоящему написать.
311
Гипеpболизация достоинств Одоевцевой – устойчивый мотив писем Г. И. ко всем адpесатам, не только к Гулю. Сама Одоевцева писала об этом тому же Гулю 10 марта 1963 г.: «Под конец Жорж очень жалел, что "недооценивал" меня столько лет. И, что уже просто смешно, считал меня лучшим поэтом, чем он сам» (BLG, Box 10, Folder 242).
312
Рецензия Г. И. на книгу, напечатанная в «Новом журнале» (1953, кн. XXXIV).
313
Выписываем этот эпизод романа: «По ресторанным столам еще раз пробегают аплодисменты. Камергер сел за рояль, из-под старческих рук метнулись бодрые и сильные аккорды. Но вот, "преображенцы", говорит в паузу Брянчанинов, и трудно аранжированный бьется, летит по залу Преображенский марш; "семеновцы", кричит он, марш летит упругими гуттаперчевыми звуками, старик склоняется к роялю, улыбаясь, вероятно, воспоминаниям. В туче звуков раздается генерал-марш, "кавалерия", кричит камергер и перед ним на гнедых конях гарцует конная гвардия; но вот, "артиллерия", кричит Брянчанинов, он раскраснелся, взволнованно откидывается корпусом влево, артиллерия в левой руке гудит по мостовой орудиями и гул ее сливается с общим заключительным маршем и с аплодисментами зала». Эпизод этот, очевидно, ценил и сам Гуль: он почти дословно повторяет сцену из его книги «Жизнь на фукса» (гл. «Парад войскам петербургского гарнизона»), с которой разнится лишь заменой нескольких слов и фамилии камергера (Брянчанинов вместо Злобин). Впрочем, и сама книга «Конь Рыжий» — модификация «Жизни на фукса» под знаком новой «смены вех» (в этой «автобиографии» действие доведено до пребывания Гуля во Франции, но исключены эпизоды встреч с литераторами в Берлине, в частности, упразднены жесткие характеристики Г. И., Адамовича, Оцупа, Ходасевича и др.).
Конечно, «огромное русское мерси» Вам обоим и за посылку и за ледерплякс. Если будете собирать новую посылку (пишу, т.к. Вы спрашиваете), то, если можно, побольше чего-нибудь И. В., тряпок всяких. Она ведь женщина и так радуется всякой обновке, и так у ней их мало. Башмаков ей не посылайте. Но всякие платьица, пижамы, если попадутся, что-нибудь такое. Американские студенты шляются здесь в кофтах всех цветов радуги – если что такое, то очень идет, чтобы спать в них. Лоферы прекрасные. Синий костюм сел на меня как будто нарочно сшитый. Пальто «драп яркое» , увы, не годится, т.к. я едва-едва в него лезу, а длина выше колен. Так что пальто бы получил с признательностью любого цвета и материала, но пошире и подлиннее.
Благодарю Вас за все.
Ваш Г. И.
…Мне всегда открывается та же
Залитая чернилом страница…
И. Анненский
Может быть, умру я в Ницце, Может быть, умру в Париже, Может быть, в моей стране. Для чего же о странице Неизбежной, черно-рыжей Постоянно думать мне! В голубом дыханьи моря, В ледяных стаканах пива (Тех, что мы сейчас допьем) — Пена счастья — волны горя, Над могилами крапива, Штора на окне твоем. Вот ее колышет воздух И из комнаты уносит Наше зыбкое тепло, То, что растворится в звездах, То, о чем никто не спросит, То, что было и прошло. Я люблю безнадежный покой, В октябре хризантемы в цвету, Огоньки за туманной рекой, Догоревшей зари нищету, Тишину безымянных могил, Все банальности "Песен без слов", То, что Анненский жадно любил, То, чего не терпел Гумилев. [314]Их лучше сунуть в разные концы дневника - а то в обоих Анненский
Еще раз Ваш Г. И.
314
Стихи переписаны рукой Одоевцевой. Полностью сохраняем их пунктуацию. В кн. XXXVIII «Нового журнала» (1954, сентябрь) напечатаны в редакции, немного отличающейся от рукописной (разночтения: в первом ст. 13 — «колышет» вм. «колеблет»; во втором: ст. 3 — «за туманной» вм. «за далекой»).
46. Георгий Иванов - Роману Гулю. 18 августа 1954. Париж.
18 августа 1954
Дорогой Роман Борисович!
По-видимому, произошло идиотское происшествие. Именно 9 августа — уже беспокоясь (и стыдясь), что задерживаю и отправку корректуры, и ответ на Ваше письмо, я засел его писать. Жена моя, уже раньше написала и заклеила, чтобы Вам отправить, но я сказал — я не буду читать и так и пошлю в твоем заклеенном конверте — и вместе прийдет и дешевле обойдется. Хорошо. Написал длинное письмо Вам, склеил и исправил корректуру с прибавкой двух новых стихотворений и запаковал все это — т. е. корректуру, мое письмо и отдельно заклеенное письмо И. В., в конверт par avion. И надо же было, что как раз собралась уходить femme de manage*, являющаяся в квартиру, где мы живем, раз в десять дней. И попутал же меня черт дать это письмо ей. Сегодня, 18, она является опять мыть полы и пр. И дает мне сдачу с 200 фр<анков>, которые я ей на авионные марки дал. И возвращает 126 франков. Как так, почему так много сдачи? На почте столько взяли. Вы сказали, что par avion? Конечно, сказала. Взвешивали письмо? Взвешивали.
Т. к. письмо слишком тяжелое и должно было стоить 150 — 160 франков, то очень боюсь, что произошло следующее: теперь, во время вакансов, повсюду сидят всякия дуры девицы или столетние старухи, заменяя настоящих почтовиков. И более чем вероятно, что письмо ушло недостаточно оплаченным и где-нибудь в Буржэ, обнаружив это, его послали не авионом, а простым. Адрес expediteur'a, конечно, был на обороте — но здешняя халатность вообще знаменита, а еще лето — станет кто беспокоиться и возвращать письмо мне. А до Вас когда оно дойдет!? Антология [315] шла больше месяца. Особенно отвратительно что в ответ на Ваше чудное письмо к И. В. мы оба, каждый от себя, «излили Вам душу». А Вы при том, законно, можете думать о нас: «Какое хамье, даже не удосужились ответить». Опять-таки корректура. Там, кроме двух новых стишков, изменен порядок, вставлена «Камбала» и исправлено несколько существенных в стихах мелочей. Если, как я боюсь, письмо поехало простой почтой, то пришлите, пожалуйста, срочно корректуру, верну в тот же день. А если опасения мои неверны, то будьте душкой, не поленитесь подтвердить это хоть открыткой, но сейчас же! Вы не можете представить, как мы оба обозлены и расстроены этой гадостью.
315
«На Западе»
Обнимаю Вас
Ваш Г. И.
В этот понедельник, полагаю, отправлю Вам авионом свою маленькую статейку. Таким образом Вы ее будете иметь в среду-четверг. Если попадет, буду оч<ень> рад. Нет — плюньте, моя вина. Но если бы Вы знали, как трудна моя жизнь сейчас!
А Ваша статья о Эренбурге [316] ? Не возитесь, как я, непременно напишите. А не нужны ли Вам цитаты из стихов этого великого человека? Помню кое-какую пошлятину, очень нежную при том. Вроде
316
Все отзывы Эренбурга о Г. И. носят негативный, но неоригинальный характер. Например, в статье «Русская поэзия», напечатанной под псевдонимом Жан Сало в берлинском журнале «Вещь» (1922, 1-2), содержит такой пассаж: «Я показывал своим друзьям издания "Петрополиса", и они, не зная русского языка, глядя только на костюмы книг, восклицали: " как будто там не было революции". Я, прочитав стихи, готов также усомниться — была ли война, 1914, 1917, и последующие, был ли явлен в России редкий лик трагедии? Или, может быть, проще — то, что видели все, даже наш рантье из Медона, не мог разглядеть поэт Георгий Иванов и многие иные?» (цит. по изданию: И. Г. Эренбург. «Портреты русских поэтов». Публ. А. И. Рубашкина. СПб., 2002, с. 227-228). Частные отзывы были много резче. Г. И. поквитался в берлинском выпуске альманаха «Цех поэтов»: «Мандельштам, Ахматова, Ходасевич, Сологуб, Цех... Кто еще? — Два-три "молодых" под вопросом. Это — на одном берегу. А на другом — Эренбурги. Имя же им Легион. <...> Эренбург с течением времени все больше склонялся к левизне, испытанному средству, чтобы замаскировать всяческие грешки, даже самую бездарность» («Цех поэтов». Кн. 4. Берлин, 1923). Тем не менее, обоим поэтам случалось выступать вместе, например, в Берлине 29 января 1923 г. на «Вечере поэтов» в «Кафе Леон». Через месяц, 28 февраля, в том же «Кафе Леон» Эренбург оппонировал докладу Адамовича на собрании Цеха поэтов, на котором читал стихи и Г. И. О статье Гуля и его отношении к Эренбургу см. примеч. к письму 40.
Еще раз — и пожалейте, и извините меня, дурака, за то, что доверился femme de menag'кe!
* приходящая домработница (фр.).
47. Ирина Одоевцева - Роману Гулю. 19 августа 1954. Париж.
19.8.54.
317
Строчки из вошедшего в первый сборник Эренбурга «Стихи» (Париж, 1910) стихотворения «Вы приняли меня в изысканной гостиной...» (у Эренбурга — «шоколад», а не «шеколад»). Их же цитирует Гумилев в обзоре 1911 г. в «Аполлоне», и сам Г. И. в «Почтовом ящике» из кн. 4 «Цеха поэтов»» (Берлин, 1923). Так что, скорее всего, помнил он в первую очередь свой и гумилевский отзывы, а не стихи Эренбурга как таковые. Поминали это стихотворение и другие оппоненты Эренбурга.
28, rue Jean Giraudoux
Paris 16
Здравствуйте - здрасьте, дорогой Роман Борисович,
Вы уже знаете о происшествии с письмом,
«что дойдет через год Или вовсе туда не дойдет». [318]Поэтому я, на всякий случай, вынуждена обратиться к тонкому эпистолярному приему Евгения Сю [319] и К° — «Как я писала Вам в моем прошлом письме».
318
Чуть измененные строчки из стихотворения Г. И. «Видел сон я: как будто стою...» (сборник «Лампада», 1922): «О письме, что дойдет через год, / Или вовсе к тебе не дойдет». Слегка поправив начало стихотворения («Мне приснилось, как будто стою...»), Г. И. перепечатал его в «Русской мысли» (1954, № 668, 18 июня, с. 5), входившей в регулярный круг чтения как Одоевцевой, так и Гуля.
319
Эжен, Евгений, как писали в России в XIX веке, Сю (Sue; 1804-1857) плодовитый и популярный при жизни французский писатель, автор романа «Парижские тайны» и др. В советское время был опубликован в 4 тт. его роман «Агасфер» (М.; Л., 1933-36).