Чтение онлайн

Подобным образом рейхсмаршал уже поступал, особенно после нагоняев от фюрера, но тогда Геринг выбрал для этого неподходящий момент. «Мы, летчики истребительной авиации, – писал дальше Галланд, – были готовы сражаться и умирать, […] но не позволить оскорблять себя и сваливать на нас всю ответственность за катастрофическое положение, которое царило в небе над рейхом». Рейхсмаршал же добавил глупость к оскорблениям: он приказал передать по радио запись его выступления во все авиационные базы рейха.

Второй поступок оказался таким же неблаговидным: 11 ноября Геринг собрал тридцать заслуженных офицеров люфтваффе в берлинской авиашколе, чтобы провести там в течение двух дней, как он выразился, «парламент люфтваффе». Участникам совещания сообщили, что их позвали, чтобы они «могли критически оценить все недостатки нашей службы и указать на то, что нуждается в улучшении». Но там не было начальника Генерального штаба [579] , а одетый в великолепный серо-голубой мундир с белыми шелковыми отворотами Геринг во вступительной речи запретил в ходе выступлений критически высказываться о нем, главнокомандующем люфтваффе, и о Гитлере и поднимать вопрос использования Ме-262 в качестве бомбардировщика! Естественно, это скомкало все обсуждение. Впрочем, никакого обсуждения не получилось: председательствовавший на заседании генерал Пельтц напомнил только о химерических планах воздушной войны против Англии, а один офицер пустился в пространные разглагольствования в духе идеологов национал-социализма. Адольф Галланд, с иронией наблюдавший за происходящим, впоследствии сказал: «В ходе этого неудачного мероприятия не было сформулировано ни одного дельного предложения».

И все-таки не в этом заключались самые серьезные проблемы, появившиеся у Геринга в конце 1944 года. Второго ноября более 700 бомбардировщиков союзников под прикрытием такого же количества истребителей снова подвергли бомбардировке химический комплекс в Лойна [580] , а вскоре после этого разрушили основные заводы по гидрогенизации угля в Руре. И производство синтетического бензина для авиации, возросшее до 1633 тонн в день, снова резко снизилось, до 400 тонн. Разумеется, Гитлер вновь устроил взбучку своему верному паладину, обвинив его в сотый раз в неспособности защитить жизненно важные объекты Рура. Потеряв терпение, фюрер приказал Герингу как можно скорее решить вопрос с начальником Генерального штаба люфтваффе. Скрепя сердце рейхсмаршал вынужден был назначить на эту должность Карла Колера, которого он в течение трех месяцев всеми силами старался держать в стороне… После этого, чувствуя обиду, Геринг снова вернулся в Каринхалл [581] . Именно там его навестил в середине ноября скульптор Арно Брекер. Рейхсмаршал повез его в коляске осматривать огромное имение. Брекер вспоминал: «Я держался за сиденье, чтобы не вывалиться из коляски, раскачивавшейся на каменистой дороге. […] Опытным глазом охотника Геринг обнаруживал дичь и указывал, где она находится, однако я не успевал ничего увидеть. “Здесь, на лоне природы, я забываю о политике. Я живу вне времени в еще нетронутом мире”, – заметил он. На дороге появились два силуэта. […] Вскоре я понял, что это пара лесников. Геринг остановил лошадей. Сидя рядом с государственным деятелем, я посчитал правильным придерживаться обычаев и громко приветствовал их словами “Хайль Гитлер!”. Геринг посмотрел на меня неодобрительно, что очень меня удивило. Лошади снова побежали вперед. Лицо Геринга помрачнело. Потом он вдруг со злостью произнес: “Вы допустили промах. Здесь, в лесу, принято приветствовать людей словами «Желаю удачной охоты! С удачной охотой!», а не «Хайль Гитлер!»”. Сдавленным голосом, словно подавляя внутреннее сопротивление, он жестко добавил: “Я не национал-социалист!” Это меня поразило, и я ухватился за сиденье, чтобы не потерять равновесие. Признание Геринга оказалось настолько неожиданным, что я в смущении забыл извиниться за свой промах. […] Замолчав, я лишь искоса осмеливался смотреть на него. И увидел, что он скрипит зубами! Моя ошибка, казалось, разбередила его душу. Мы вернулись в Каринхалл, не произнеся ни слова. Когда мы приехали, настроение Геринга резко изменилось: он стал любезным, веселым и даже предложил мне осмотреть его коллекцию оружия, которую я никогда раньше не видел. Мы прошли через небольшие кабинеты, в которые прежде я не был вхож, […] и дошли наконец до комнаты, где оружие лежало на стендах и висело на стенах между огромными рогами оленей. […] Геринг нашел взглядом тяжелый длинный меч, из тех, какие носили ландскнехты в Средние века. Он подошел к нему, снял меч со стены, взял обеими руками и рассек воздух перед собой. В мышцах этого плотного человека таилась невероятная сила. Он вдруг яростно воскликнул: “Как бы мне хотелось отсечь этим мечом голову Борману, и как можно скорее! Он держит фюрера в изоляции, не сообщает ему всех новостей, что вынуждает фюрера принимать ошибочные и негативные решения, касающиеся фронта… Мы, старая гвардия, не можем больше к нему заходить, не можем больше с ним говорить… У нас связаны руки”…»

Очевидно, так происходило, за исключением нюансов. Геринг по большому счету сам связал себе руки. На Гитлера никто не мог повлиять в том, что касалось принятия им стратегически неверных решений. Если «старый гвардеец» Геринг больше не мог разговаривать с фюрером напрямую, то лишь потому, что тот почти полностью утратил уважение к рейхсмаршалу. Именно этому посвящена запись от 2 декабря в дневнике Геббельса. «Фюрер испытывает лишь презрение к привычке Геринга обвешивать себя наградами ради того, чтобы подчеркнуть свое положение и власть, – писал рейхсминистр. – […] Фюрера печалит деградация Геринга как в плане человеческом, так и в плане профессиональном. Он никак не может понять, почему в наше время ограничений Геринг продолжает вести такой же шикарный образ жизни, как до войны, и носить пышные мундиры. […] Во время смотра одной парашютной дивизии Геринг вдруг появился перед солдатами в форме парашютиста, что выглядело гротескно и только вызвало улыбки присутствовавших генералов сухопутных войск. Фюрера справедливо раздражают подобные вещи, которые в мирные времена можно было бы расценить просто как странности. Он также твердо приказал Герингу проводить меньше времени в Каринхалле с семьей. Главнокомандующий таким важным видом вооруженных сил принадлежит не семье, а своим солдатам. Стиль жизни, который в настоящее время практикует Геринг, вызывает отвращение у фюрера. То есть явные эпикурейские наклонности рейхсмаршала, которые тот просто не в состоянии подавить в себе. Фюрер весьма справедливо подчеркивает, что Геринг перестал быть железным человеком, как его неоднократно называли в прошлом. В глубине души он – существо слабое; он, конечно, способен с пылом взяться за выполнение какой-нибудь задачи, но сразу же остывает, когда надо проявить упорство и настойчивость. Шикарный, если не сказать сибаритский, образ жизни Геринга постепенно получает все большее распространение среди командиров люфтваффе, и именно этим объясняется коррумпированность и моральная слабость этого рода войск, который можно считать по большей части разложившимся. У Геринга в подчинении нет ни одного старого национал-социалиста, он окружил себя в основном своими товарищами по Первой мировой войне, такими как Лёрцер и ему подобные. Естественно, национал-социализм мало беспокоит его приятелей. Но хуже всего то, что они не выполняют как следует свои задачи. В настоящее время фюрер устал постоянно отчитывать Геринга. Теперь он общается с люфтваффе и с Герингом только командными методами. Он отдает Герингу четкие распоряжения и требует доклада об их исполнении. Фюрер считает, что для Геринга лучшей услугой было бы откровенно сказать, что он думает о нем и о его авиации. Фюрер ни в коем случае не ставит под сомнение […] достойную нибелунгов преданность Геринга и продолжает ему доверять: он ни на секунду не допускает мысли о том, чтобы бросить его. Но считает при этом, что необходимо избавить Геринга от вредных привычек и пагубных пристрастий, пока это еще можно сделать, пока они не начали наносить ущерб рейху и немецкому народу. Фюреру также очень не нравится то, что Геринг населил Каринхалл престарелыми тетушками, кузинами, свояченицами, пустая болтовня с которыми кружит ему голову и подогревает манию величия, что может оказаться роковым для его психического состояния. […] Хотя еще несколько недель назад фюрер лишь снисходительно улыбнулся, увидев Геринга в длинном домашнем халате и в меховых тапочках, сегодня его уже раздражает, что он появляется в этом гротескном наряде и перед своими генералами, а слухи об этом доходят даже до фронта. […] Сегодня Геринга из-за этого недолюбливают не только его же генералы, но и гауляйтеры. А вслед за генералами и гауляйтерами – весь фронт и вся страна».

То, что Геринга недолюбливали генералы люфтваффе, оставшиеся беззаветно преданными присяге, точно известно. Благодаря затеянной Шпеером реконструкции производственной системы, ее рассредоточению и тщательной маскировке образованных средних и малых предприятий промышленности Германии удалось поднять военно-воздушные силы на небывалую прежде высоту. Уже к 12 ноября 1944 года в состав 18 истребительных групп входило 3700 самолетов, большинство из которых составляли последние модификации «мессершмиттов» и «фокке-вульфов». А также четыре эскадрильи реактивных самолетов Ме-262 [582] . Имея такую армаду, командование люфтваффе решило окончательно расчистить небо над рейхом от самолетов противника, как только установится благоприятная погода. Намечался «большой удар».

Но Адольф Галланд, несколько раз подававший рапорт об отставке и оставшийся командующим истребительной авиацией из-за того, что было некем его заменить, вскоре понял, что верховное командование подразумевало нечто иное под «большим ударом». «В середине ноября я получил вызвавший у меня тревогу приказ, последствия которого я не мог предвидеть в целом, – писал он впоследствии. – Резервы истребителей следовало подготовить к боям на Западном фронте, где намечалось масштабное сражение. Это было немыслимо! Вся подготовка подразумевала обеспечение обороны рейха. Надо было подготовить новичков к совершенно особенным фронтовым условиям, однако нехватка горючего делала это невозможным. […] Вопреки всем моим сомнениям и возражениям, 20 ноября был получен приказ о переброске сил на запад. В рейхе оставались только 300-я и 301-я группы истребителей. Должен признать, что […] мне и в голову не приходило, что все эти приготовления велись ради нашего собственного контрнаступления».

В этом-то и было все дело. Вот уже три месяца Гитлер в самой строжайшей тайне готовил решительное контрнаступление, намереваясь разгромить англо-американские войска в Арденнах. Именно это он имел в виду, когда в конце ноября сказал министру Шпееру: «Только один прорыв на Западном фронте! Вы это увидите! Это вызовет развал и панику у американцев. Мы пройдем через их боевые порядки и возьмем Антверпен. Тем самым они лишатся порта снабжения, а вся английская армия окажется в гигантском котле, где мы захватим сотни тысяч пленных, как делали это в России!»

Шпеер ничего еще не знал об этих планах, когда встречался с промышленником Альбертом Фёглером для того, чтобы обсудить положение в Руре, ставшее отчаянным из-за бомбардировок союзников. Фёглер спросил у него: «Когда это наконец кончится?» «Я дал понять ему, – вспоминал Шпеер, – что Гитлер намерен сконцентрировать все силы для осуществления последней попытки. […] Что таким образом Гитлер разыгрывает свою последнюю карту и что он это понимает. Фёглер посмотрел на меня скептически: “Естественно, это его последняя карта, ведь наше производство разваливается повсюду. Он будет проводить эту операцию на Востоке, чтобы получить там передышку?” Я уклонился от ответа. “Разумеется, это произойдет на Восточном фронте, – заключил Фёглер. – Ни один здравомыслящий человек не пойдет на то, чтобы ослабить Восточный фронт ради того, чтобы сдержать наступление противника на Западе».

Да, нормальный человек не пойдет… К тому же в то время начальник Генерального штаба сухопутных войск Гудериан ежедневно обращал внимание фюрера на сосредоточение советских войск на границе Верхней Силезии и умолял его перебросить все резервы вермахта к восточным границам Германии. Но Гитлер не ценил советы Гудериана так же, как до этого игнорировал советы его предшественников. На востоке и на западе наступления союзников замедлились [583] , и только неблагоприятные погодные условия не давали фюреру возможности немедленно начать операцию «Осенний туман». Своему окружению он объяснил, что операция в Арденнах не может провалиться, так как 80 000 солдат и 400 танков союзников разбросаны на широком фронте. Имея 200 000 солдат и 600 танков, он сметет союзников, выйдет к реке Маас южнее Льежа, потом устремится дальше, чтобы уже на седьмой день достигнуть Антверпена. Немецкие армии вобьют клин между американцами и англичанами и затем принудят тех и других к сепаратному миру. После этого все силы будут переброшены против «застывших и ослабленных» русских. Затем весь вермахт перейдет в наступление на Востоке и одержит победу там. Гитлер сам спланировал все детали операции, лишив полевых командиров какой бы то ни было инициативы. У трех армий, которым предстояло повести наступление под общим командованием фельдмаршала фон Рундштедта, естественно, не хватало горючего для проведения столь масштабной операции [584] , но немцы рассчитывали восполнить запасы топлива, захватив склады союзников в городах Льеж и Намюр. Что касается союзной авиации, ее подавляющее численное превосходство сводили на нет постоянные снегопады и сильная облачность.

Наступление началось 16 декабря 1944 года: на севере 6-я танковая армия СС генерала Зеппа Дитриха ударила вдоль реки Амблев в направлении Ставело и Спа. В центре 5-я танковая армия генерала фон Мантойфеля двинулась на Динан через Уффализ и Бастонь. Фланги ударной танковой группировки прикрывала с юга и юго-запада 7-я армия генерала Бранденбергера, в задачу которой входило взятие Дикирха и Нёфшато. Все шло, как и было намечено: для союзников это наступление стало полнейшей неожиданностью, первые оборонительные линии американских войск были прорваны, а плохая погода парализовала союзную авиацию. Уже 18 декабря 6-я танковая армия СС вышла к Ставело, а 5-я танковая армия, взяв Уффализ, окружила Бастонь. Двадцать второго декабря 6-я армия заняла Сен-Вит, а 5-я танковая армия, пройдя Рошфор, уже увидела перед собой реку Маас. Союзники отходили, в их рядах царила растерянность. Гитлер перенес свою ставку в резиденцию «Орлиное гнездо» неподалеку от курорта Бад-Наухайм и уже предвкушал победу…

Но фюрер рано радовался: недостаточное количество дорог, их узость и плохое состояние, а также то, что противник разрушал мосты, и нехватка горючего задерживали доставку подкреплений и снабжение войск, оказав роковое влияние на темпы наступления двух танковых армий на севере и в центре. В их тылах войска союзников продолжали держать оборону в Ставело, Спа и в Бастони. Двадцать четвертого декабря передовые дивизии 5-й танковой армии были оттеснены восточнее Мааса, а начавшаяся на юге контратака американцев поставила под угрозу левый фланг 7-й армии. С 24 по 25 декабря небо внезапно прояснилось, и 5000 самолетов союзников принялись подвергать непрерывным атакам немецкие танки, места сосредоточения пехоты и пути их снабжения. В первый же день нового года сотни самолетов люфтваффе были уничтожены на земле или сбиты в воздухе при попытке защитить свои базы: большинство немецких летчиков имели всего несколько часов налета, а многие никогда прежде не участвовали в воздушных боях…