Чтение онлайн

По правде говоря, начальник Генерального штаба люфтваффе не узнавал своего шефа. «Теперь, когда жребий был брошен, – пишет Коллер, – он стал весьма энергичным и предприимчивым, словно сбросил с плеч тяжкий груз. […] Раньше, после бурных споров с Гитлером, Геринг с уверенностью повторял мне слова и выражения фюрера как собственные, я называл его “голосом хозяина”. Но теперь он полностью преобразился. Во время обеда он весь сиял и радовался ожидавшим его новым задачам».

Было это временным оживлением или показным оптимизмом? Ведь когда Герман Геринг увиделся с женой, оптимизма у него значительно поубавилось. Он сказал Эмме: «Вот я и стал руководителем Германии, теперь, когда все разрушено и уже слишком поздно что-либо предпринимать. Фюреру нужно было дать мне все полномочия для ведения переговоров еще в декабре. Ведь тогда я его об этом просил! […] Хотя, может быть, не все еще потеряно. Я сделаю невозможное, чтобы избавить Германию от унизительного мира. Может быть, мне все же удастся добиться приемлемых условий». Сама Эмма Геринг вспомнила, что «он хотел сделать все возможное, чтобы установить контакт с Черчиллем, Эйзенхауэром и Труменом сразу же после получения согласия на это Гитлера». Она также вспомнила, что муж мимоходом сказал ей: «Министр Ламмерс рекомендовал мне действовать, не дожидаясь полномочий от фюрера. Но я отказался».

Это, несомненно, было ошибкой: после многих лет работы в рейхсканцелярии Ламмерс достаточно хорошо разобрался в образе мыслей фюрера, чтобы всерьез принимать его мнение. Но в царившей тогда обстановке всеобщего волнения вопрос о полномочиях казался несущественным. Впрочем, все в Берлине должны были понимать, что эта предосторожность стала необходимой из-за остроты ситуации и плохой связи столицы с остальной страной. Но при этом следовало допустить, что в рейхсканцелярии существует хотя бы видимость порядка…

Двадцать третьего апреля, во второй половине дня, министр вооружения и боеприпасов Альберт Шпеер, в ведении которого больше не было никакой военной промышленности, приземлился на борту легкого самолета перед Бранденбургскими воротами и явился в рейхсканцелярию, уже подвергавшуюся обстрелам советской артиллерии. Спустившись по пятидесяти ступеням, которые вели в «фюрербункер», он вошел вместе с Борманом в кабинет Гитлера и поразился его апатичному виду. «Он не проявлял никаких эмоций, казался опустошенным, усталым и безжизненным, – вспоминал Шпеер. – […] В тот день он уже не сказал мне ни слова о непременном изменении обстановки, об остававшейся еще надежде. Устало, словно это был уже решенный вопрос, он начал говорить о своей смерти: “Я решил остаться здесь. […] Сам я участвовать в боях не буду. Потому что могу получить ранение и попасть в руки русских. Я также не желаю, чтобы мои враги глумились над моим телом, и поэтому приказал, чтобы меня сожгли. Мадемуазель Браун пожелала уйти из жизни вместе со мной, а Блонди [624] я убью раньше. Поверьте, Шпеер, мне просто расстаться с жизнью. Короткое мгновение, и я освобожусь от всего, избавлюсь от этого жалкого существования”».

Но верховное военное командование рейха продолжало работать по инерции: начальник штаба сухопутных сил Кребс явился на доклад, и оперативное совещание началось как обычно. Правда, отсутствовали главные руководители страны и военачальники, остались только несколько офицеров связи. На столе лежала только карта Берлина, данные о продвижении советских войск были отрывочными. Но ритуал соблюдался неукоснительно, каждый играл свою роль, а фюрер даже выказал некоторый оптимизм: 9-я армия Буссе, сказал он, вот-вот должна двинуться на запад и соединиться с 12-й армией Венка, которая ударом на север прорвет блокаду Берлина. Однако совещание закончилось раньше, чем обычно. И Шпеер, удивленный тем, что только что услышал, вышел в узкий коридор бункера. Там он встретил Геббельса, не утратившего ни капли фанатизма, и в последний раз навестил его жену Магду, которая пришла с шестью детьми, чтобы умереть «в этом историческом месте».

Попрощавшись с женой Геббельса, Шпеер стал свидетелем большого оживления в коридоре и вскоре понял его причину: «Только что пришла телеграмма от Геринга, и Борман понес ее фюреру. Я незаметно пошел за ним, движимый любопытством. В своей телеграмме Геринг просто спрашивал у Гитлера, должен ли он, руководствуясь приказом о преемственности, взять на себя руководство рейхом в случае, если Гитлер останется в крепости Берлин. Но Борман представил его телеграмму как ультиматум, как изменническую попытку узурпировать власть. […] Поначалу Гитлер реагировал на это с той же апатией, в какой пребывал утром. Но предположение Бормана получило подкрепление, когда пришла вторая телеграмма от Геринга». Это была копия телеграммы, направленной во второй половине дня Риббентропу и начинавшейся словами: «Я попросил фюрера дать мне указания до 22 часов 23/4» – и заканчивавшейся так: «В случае если до 24 часов 24/4 вы не получите никаких других распоряжений от самого фюрера или от меня, вам следует незамедлительно прибыть ко мне самолетом». Шпеер пишет: «Борман возбужденно вскричал: “Геринг предает родину! Теперь он уже отправляет телеграммы членам правительства, сообщая им о том, что с 24 часов намерен выполнять ваши полномочия, мой фюрер!” Если Гитлер при прочтении первой телеграммы оставался довольно спокойным, то теперь Борман явно победил. Его злейший враг Геринг был лишен права преемственности телеграммой, текст которой сам Борман и продиктовал Гитлеру».

Действительно, этот первый ответ Герингу, вскоре подписанный фюрером, гласил: «Декрет от 29.06.41 имеет силу исключительно в случае моего личного и безусловного согласия. Ни о какой ограниченности свободы моих действий нет речи. Я запрещаю вам предпринимать какие-либо шаги в указанном вами направлении. Адольф Гитлер». Но этим дело не закончилось. «Борману удалось-таки вывести Гитлера из летаргии, – продолжает рассказ Шпеер. – Последовал взрыв ярости, в котором смешались проявления горечи, бессилия, отчаяния и жалости к самому себе. Лицо Гитлера покраснело, глаза остекленели, он, казалось, не видел никого вокруг. “Мне давно это известно. Я знаю, что Геринг ленив. Он оставил люфтваффе на волю обстоятельств. Он продажен. Его пример позволил коррупции распространиться по всей стране. Больше того, он много лет имеет пристрастие к морфию. Я всегда все о нем знал”. Борман, естественно, поддакивал фюреру, он даже предложил расстрелять Геринга. Но настойчивость тоже имеет свои границы. “Нет, нет, только не это! – ответил Гитлер. – Я отстраняю его от всех должностей, лишаю всех чинов и права быть моим преемником”». Потом Борман по его заданию составил вторую телеграмму: «Герману Герингу, Оберзальцберг. Ваши поступки приравниваются к предательству фюрера и национал-социализма. Предательство карается смертью. Однако, учитывая вашу долгую службу на благо нацистской партии и государства, фюрер считает возможным сохранить вам жизнь, если вы немедленно уйдете со всех постов. Отвечайте коротко: да или нет».

Телеграмма тут же была отправлена, а в кабинете фюрера продолжилась психологическая драма. Шпеер вспоминал: «Гитлер внезапно вновь впал в летаргию: “В конце концов, почему бы и нет? Геринг ведь должен провести переговоры о капитуляции. По большому счету, это может сделать кто угодно, раз война проиграна”. […] Кризис прошел, Гитлер был обессилен. Он снова заговорил усталым тоном, таким же, как утром» [625] .

Фюрер, чье поведение отличалось непоследовательностью, мог менять мнение несколько раз в день, однако Мартин Борман добился главного: его злейший враг наконец отстранен от власти. Но этого было явно недостаточно для злобного руководителя кадровой политикой НСДАП, и он, используя личный радиопередатчик, поспешил приказать оберштурмбанфюреру СС (подполковнику) Бернхарду Франку, командиру расположенной в Оберзальцберге команде эсэсовцев, арестовать Геринга по обвинению в государственной измене, Колера и весь его штаб, а вместе с ними и Ламмерса. Радиограмму Франку Борман закончил грозным предупреждением: «Вы отвечаете за это головой».

В Оберзальцберге солнце спряталось за горы. На вилле рейхсмаршала первая телеграмма Гитлера с сообщением о том, что он «имеет полную свободу действий», произвела эффект взорвавшейся бомбы. Желая хоть как-то ограничить потери, Геринг немедленно телеграфировал Риббентропу, Кейтелю и Гиммлеру: «Фюрер сообщил, что располагает свободой действий. Я отменяю свои телеграммы, переданные вам сегодня. Хайль Гитлер! Герман Геринг». Разумеется, он тут же согласился отказаться от всех своих должностей. Но часовой механизм адской машины был уже запущен… Как и ее супруг, Эмма Геринг оказалась не готова к неумолимому ходу событий. «Что такого могло произойти за это время в Берлине, чтобы Гитлер снова все взял в свои руки? – писала она впоследствии. – Мы несколько часов провели все вместе в одной комнате, как вдруг появился слуга с криком: “Господин рейхсмаршал, у дома стоят эсэсовцы, они прибыли, чтобы вас арестовать!” Муж недоверчиво улыбнулся, встал и прошел в свой кабинет. Я пошла за ним. […] “Не переживай, – сказал он мне. – Это какое-то недоразумение! Явное недоразумение!” Тут в комнате появились вооруженные эсэсовцы и приказали мне уйти в свою комнату». Действительно, начиная с 21 часа 23 апреля рейхсмаршал, его семья и друзья, четыре адъютанта и слуги стали пленниками сотни эсэсовцев под командованием оберштурмбанфюрера Берхарда Франка. «Я уверена, это Борман отдал приказ убить мужа!» – крикнула Эмма Геринг слуге Роберту.

За пять часов до этого генерал Коллер спустился в долину, направляясь в свой временный штаб, расположенный в отеле «Хаус Гейгер» неподалеку от Берхтесгадена. Он практически не спал уже трое суток, но отдыхать в это время было некогда: телефон звонил беспрерывно, Генеральный штаб авиации должен был руководить многочисленными эскадрильями, которые сосредоточились на аэродромах Баварии, Австрии и Богемии, спасаясь от наступавших войск союзников. Ему также требовалось срочно выполнить поручение главнокомандующего – составить текст обращения к народу и вермахту… Но в 21 час ему сообщили по телефону из Генерального штаба люфтваффе в Берхтесгадене нечто странное: телефонная связь с виллой рейхсмаршала в Бергхофе прервана. Посланный на разведку в Оберзальцберг офицер не вернулся, а спустя некоторое время Коллер получил копию первой радиограммы, посланной во второй половине дня из бункера фюрера в Берлине. Потом последовали звонки из ОКЛ, из служб фельдмаршала Кессельринга, из Мюнхена, из Праги, из Зальцбурга… Наконец около полуночи, когда у Коллера с женой нашлось время поужинать, появился оберштурмбанфюрер СС Бредов. Встав навытяжку, он сказал:

«Господин генерал, прошу меня извинить. К огромному моему сожалению, я вынужден арестовать вас по приказу фюрера.

Коллер: Вам известна причина ареста?

Бредов: Нет.

Коллер: Где рейхсмаршал?

Бредов: Арестован.

Коллер: Браухич и окружение рейхсмаршала?

Бредов: Арестованы.

Коллер: Рейхсминистр Ламмерс и рейхсляйтер Бюлер?

Бредов: Арестованы.

Коллер: Тогда вы должны знать, почему арестовывают меня?

Бредов: Да.

Коллер: Должен вам заметить, что все, что сейчас происходит, какое-то безумие. Рейхсмаршал действовал честно, он всего лишь задал фюреру вопрос…»

В конце концов Коллер узнал, что на него наложен домашний арест. Выразив протест и заявив, что его арест – это наилучшее средство парализовать люфтваффе в тот момент, когда ему надо выполнить самую важную задачу за всю войну, Коллер вспомнил, что на его столе лежит проект обращения к вермахту и народу, которое он с трудом написал за пару часов до появления Бредова. Трудно было даже представить более компрометирующий документ, и Коллер незаметно сунул его в карман, прежде чем его отвели под конвоем в его спальню…