Чтение онлайн

Но поспать ему так и не удалось: в 5 часов утра 24 апреля явился Бредов с сообщением, что по приказу фюрера генерал должен немедленно прибыть в Берлин. Коллер переспросил: «В Берлин?» И продолжил: «Я нахожусь под арестом, а если полечу в Берлин, то могу скрыться. Если только меня не будут сопровождать конвоиры из СС! Но об этом не может быть и речи! К тому же уже слишком поздно: я смогу вылететь не раньше 7 часов утра, а приземлиться в Берлине в светлое время суток невозможно.

Если мой самолет собьют, это не принесет никому никакой пользы…» Бредов ушел за новыми распоряжениями, потом вернулся и сказал, что Коллеру действительно не следует вылетать днем и что фюрер отменил распоряжение об его аресте. Зато генералу было строжайше запрещено входить в контакт с Герингом.

Тем временем в Оберзальцберге Геринг лишь тайком мог говорить с женой, так как все арестованные находились под неусыпным наблюдением. Стараясь утешить Эмму, он говорил: «Вот увидишь, завтра все устроится. Это какое-то недоразумение. […] Неужели ты хотя бы на секунду могла предположить, что меня приказал арестовать Гитлер? Меня, который двадцать три года был предан ему телом и душой? Поверь, я прекрасно знаю, кто отдал приказ об аресте».

Эмма тоже знала, но именно это ее и беспокоило… Новый день, 24 апреля, не принес никаких новостей извне, каждый арестант оставался в своей комнате под усиленной охраной. Но утром следующего дня послышался гул, который постепенно усиливался. Внезапно раздался рев сирены, и одновременно упали первые бомбы. Это был массированный налет на Бергхоф четырехмоторных бомбардировщиков «Ланкастер». Эсэсовцы спешно затолкали Геринга, его жену и дочь и его адъютантов в подвал виллы. Но даже в этом укрытии рейхсмаршалу не позволили общаться со своими близкими. Сразу же после того, как отбомбилась первая группа самолетов, офицер СС приказал всем перебраться в большое бетонное укрытие, устроенное в скале. В недостроенном убежище было неудобно, зато оно располагалось на глубине 30 метров и могло выдержать прямое попадание любой бомбы, что само по себе успокаивало, потому что начался второй налет. Через двадцать минут прозвучал отбой тревоги. Выйдя на воздух, арестанты смогли оценить ущерб от бомбардировок: казарма отряда СС и вилла фюрера оказались сильно повреждены, а половина виллы Геринга рухнула. Так что всем пришлось перебраться в бетонное укрытие…

Именно туда оберштурмбанфюрер СС Франк принес Герингу свежую телеграмму из Берлина: «Учитывая большие заслуги рейхсмаршала, фюрер решил не приговаривать его к смерти. Но лишил его всех должностей и исключил из партии. Фюрер объявит немецкому народу, что рейхсмаршал отошел от дел из-за ухудшившегося здоровья». По словам Эммы Геринг, это послание погрузило ее мужа в угнетенное состояние. До следующего дня он постоянно перечитывал телеграмму, а затем попросил одного из охранников-эсэсовцев, дантиста Поста, послать в Берлин ответ такого содержания: «Если Адольф Гитлер считает, что я изменник, и верит в это, то пусть прикажет меня расстрелять. Но он должен освободить мою семью и мое окружение». Эмма, не желая от него отставать, пожелала добавить следующее: «Если Адольф Гитлер считает, что мой муж мог нарушить долг верности по отношению к нему, тогда он должен расстрелять меня и Эдду [626] ». Телеграмму отослали, а оберштурмбанфюрер Франк спустя несколько часов зачитал ответ: «Да, всех предателей расстрелять, вместе с теми, кто их сопровождает». Однако сообщение содержало две приписки: «слугу Роберта, сиделку Кристу и служанку Эльзу не расстреливать» [627] , «приговор привести в исполнение только после падения Берлина».

Последняя фраза заставила задуматься: почему именно «после падения Берлина»? Да потому, что к тому моменту фюрер уже будет мертв! Значит, телеграмму написал не он [628] . Именно об этом подумала Эмма Геринг, после чего обратилась к оберштурмбанфюреру Франку. «Я его попросила поразмыслить над тем, – вспоминала она, – что мой муж мог быть расстрелян на основании радиограммы, которая по сути своей была анонимкой. В той неразберихе, что царила в рейхсканцелярии, радиограмму мог послать кто угодно. Я не считала фактом то, что радиограмму послал Адольф Гитлер». По словам Эммы, это заставило задуматься ее тюремщика, но Франк, обученный подчиняться беспрекословно, в конечном счете сказал ей, что, когда придет время, выполнит полученный приказ.

В тот день из Берлина новых распоряжений не поступило. Дело в том, что обитатели бункера под рейхсканцелярией были полностью сосредоточены на обороне Берлина, который удерживали 44 600 солдат вермахта, 42 500 ополченцев из «фольксштурма», плохо обученных и слабо вооруженных, 2700 подростков из гитлерюгенда и несколько сотен членов Германского трудового фронта и Организации Тодта, которые получили задание оборонять мосты через реки Шпрее и Хафель. Им противостояли армии Жукова и Конева: 2 миллиона солдат, поддерживаемых артиллерией, танками и авиацией. Советские войска заняли южные окраины столицы Германии уже 24 апреля, затем совершили обходной маневр и к вечеру 25 апреля полностью завершили окружение города. В тот же день части Красной армии встретились с американскими войсками на Эльбе около города Торгау. Так Германия оказалась разделенной на две части, и взятие Берлина считалось делом нескольких дней.

Но советские войска продвигались к превращенному в руины центру столицы весьма осторожно, а 26 апреля Гитлер еще рассчитывал на прорыв блокады 12-й армией Венка. Она двигалась с запада, и ее передовые части уже находились на подступах к Потсдаму. А 9-й армии Буссе было приказано прекратить бои на востоке и двигаться на усиление наступления Венка. Тем временем моторизованный танковый корпус генерала Хольште должен был ударить с северо-запада, проложить путь на юг и соединиться с войсками Венка у Берлина. Так немецкое верховное командование планировало разорвать советское кольцо окружения и нанести Красной армии историческое поражение у стен столицы рейха! Разумеется, это была химера. В составе армии генерала Венка к тому времени осталось всего три пехотных дивизии без танков и без артиллерии, а тринадцать потрепанных дивизий 9-й армии Буссе были практически окружены западнее Одера и не имели ни малейшего шанса пробиться к Потсдаму. А вот где находился корпус генерала Хольште, вообще никто не знал… Несколько остававшихся боеспособными эскадрилий Ме-109 и ФВ-190 еще осуществляли налеты на места сосредоточения советских войск вокруг Берлина, но действовать они могли лишь с аэродрома в Рёхлине, горючего им катастрофически не хватало и они несли значительные потери. Аэродромы Гатов и Темпельхоф постоянно обстреливала советская артиллерия, и приземлиться в Берлине можно было, только используя в качестве взлетной полосы шоссе «Запад – Восток», да и то после преодоления огневой завесы ПВО противника.

Именно такой подвиг и совершил генерал Риттер фон Грейм, без колебаний примчавшийся на вызов фюрера. Когда он добрался вечером 26 апреля до «фюрербункера» – с осколком зенитного снаряда в ноге [629] , – его отвели в санчасть, где его посетил Гитлер.

«Гитлер: Известно ли вам, почему я вас вызвал?

Фон Грейм: Никак нет, мой фюрер.

Гитлер: Герман Геринг предал меня и фатерланд и дезертировал. Он установил за моей спиной контакт с врагом. Его действия нельзя расценить иначе как трусость. Вопреки приказу он бежал в Берхтесгаден, чтобы спасти себя. Оттуда он направил мне непочтительную телеграмму с напоминанием о том, что я назначил его своим преемником. И теперь, поскольку я якобы не могу командовать из Берлина, он готов руководить страной из Берхтесгадена вместо меня. Свою телеграмму Геринг закончил тем, что если я не отвечу сегодня до половины десятого вечера [630] , он будет считать это моим согласием!»

Гитлер дрожащей рукой протянул фон Грейму телеграмму, не глядя на генерала. Фюрер прерывисто дышал, лицо его подергивалось от нервного тика. Вдруг он закричал: «Это ультиматум! Грубый ультиматум! Мне довелось все испытать! Ни одна клятва не сдержана, честь больше не в почете! Мне довелось вынести все возможные обиды, все измены, и теперь – худшая из них! Да, уже ничего не осталось. Я прошел через все». Потом, прикрыв глаза, добавил вполголоса: «Я приказал немедленно арестовать Геринга как предателя рейха. Снял его со всех постов, изгнал его из всех организаций».

Но вскоре фюрер взял себя в руки и сообщил фон Грейму, что вызвал его для того, чтобы назначить вместо Геринга главнокомандующим люфтваффе и присвоить звание маршала. Очевидно, фон Грейма об этом назначении можно было поставить в известность простой радиограммой. Теперь же ему требовалось вылететь из Берлина, что было намного труднее, чем прилететь туда. К тому надо было еще найти летчика, который отважился бы это сделать…

На следующий день, 27 апреля, генерал Коллер, которому удалось-таки вылететь из Бехтесгадена, приземлился в Рёхлине и приказал доставить его в штаб ОКВ, расположившийся в бараках, замаскированных в лесу между Рейнсбергом и Фюрстенбергом в 80 километрах севернее Берлина. Там он встретился с Дёницем, Гиммлером, Кейтелем и Йодлем и попытался привлечь их на сторону Геринга, продолжавшего находиться под арестом по обвинению в государственной измене, которой не совершал. Но, то ли из страха перед фюрером, то ли из презрения к свергнутому наследнику, никто не пожелал ему помочь. Гиммлер ограничился замечанием, что это «странное дело», Кейтель, сославшись на занятость, ушел, а Дёниц сказал, что был «уверен в том, что Геринг хотел сделать как лучше», и тоже исчез… Затем Коллер позвонил в рейхсканцелярию, но ему ответили, что фюрера нельзя беспокоить. Зато ему удалось связаться по телефону с фон Греймом. «Я доложил ему о своем прибытии и поздравил с присвоением звания маршала, – вспоминал Коллер. – Потом прибавил, что не могу его поздравить с назначением на должность главнокомандующего люфтваффе, а только выражаю ему по этому случаю сочувствие, поскольку должность очень хлопотная. Он ответил: “Да, тут вы правы”. […] Я сказал ему, что получил по каналу Бормана приказ прибыть к Гитлеру […] и что я намеревался быть в Берлине во второй половине дня или ночью. Грейм ответил: “Мне об этом ничего не известно. […] Все это кажется мне весьма подозрительным, попытаюсь обо всем разузнать. […] А пока вы ни в коем случае не отправляйтесь в Берлин. Во-первых, это лишнее, во-вторых, вы не сможете этого сделать. А если сможете, то уж уйти отсюда вам точно не удастся. Я и сам не думаю, что вырвусь отсюда, мне придется остаться при фюрере. А если мы с вами вдвоем окажемся заперты в бункере, то ситуация станет вообще неуправляемой”».

Действительно, кто-то должен был иметь возможность свободно управлять люфтваффе, точнее, тем, что оставалось от немецких ВВС. Рейхсканцелярия теперь с регулярными интервалами сотрясалась от взрывов снарядов советской артиллерии, и разговаривать там стало почти невозможно. Коллер пообещал фон Грейму сделать все возможное, чтобы тот смог, несмотря ни на что, выбраться из столицы. Фон Грейм ответил ему в паузе между взрывами: «Ладно, попробуйте. […] Но следующей ночью отправляйтесь на юг, иначе все развалится». И в 3 часа 10 минут 28 апреля Коллер вылетел из Рёхлина в направлении Мюнхена, где приземлился в начале седьмого утра. Но из-за дел и заторов на дорогах начальник Генерального штаба люфтваффе, сумевший поспать не больше полутора часов в течение последних трех суток, добрался до Берхтесгадена только к рассвету 29 апреля. А по приезде он узнал новость, которая моментально вывела его из состояния полудремы: Геринг и его окружение убыли из Оберзальцберга в неизвестном направлении…

С 25 апреля пленники находились в 30 метрах под землей в темных, холодных и сырых галереях бомбоубежища в Бергхофе, постоянно ожидая казни. Геринг был изолирован от своих близких. Фриц Гёрнерт вспоминал: «При дрожащем свете свечи эсэсовцы отвели его в один из тоннелей и оставили одного. Они ничем нас не кормили, никого не выпускали […] Мы не могли говорить друг с другом. Там случались такие ужасные сцены, что все плакали, включая мужчин. В конце концов положение стало удручающим». Геринг страдал от одиночества, холода, его беспокоили старые раны и угнетало отсутствие пилюль с паракодеином. Зато у него имелись две ампулы с цианистым калием: он хранил их на крайний случай и время от времени смотрел на них.