Чтение онлайн

Размышления в таком же духе продолжались в двух колонках, и в самом конце статьи было мимолетно сказано, что человек, о котором идет речь, это маршал Морис де Макмагон, один из командиров армии Наполеона III во время Франко – прусской войны 1870–1871 годов и последний президент Третьей республики. Статья появилась 31 мая – в годовщину Ютландского сражения, когда можно было рассчитывать на особенно многочисленную читательскую аудиторию. Как обычно, в этот день устраивались демонстрации и собрания. К тому же «Стальной шлем» проводил свой ежегодный День фронтовых солдат. Мероприятие посетили 150 000 человек, в том числе и такие почетные гости, как бывший кронпринц и фельдмаршал фон Макензен.

Даже Нойдек перестал быть надежным убежищем для президента. Конечно, в полях и лесах Восточной Пруссии отсутствовала атмосфера непрекращающегося кризиса, но политическое напряжение достигло и этого отдаленного сельского уголка. Друзья и соседи, как всегда, не упускали случая доложить маршалу о тяготах аграрного кризиса и отчаянии сельского населения. Они в один голос предостерегали Гинденбурга об иезуитской тактике Брюнинга, к которому они испытывали нескрываемое отвращение и как к католику, и как к политическому деятелю. Президент выслушивал бесконечные жалобы на «флирт» Брюнинга с социалистами и требования сформировать кабинет, который поддержали бы правые. Да и письма шли сплошным потоком. В них пророчествовалось, что, если маршал будет придерживаться прежнего курса, он лишится остатков своего авторитета у правых.

И словно в подтверждение этих мрачных предостережений, маршалу пришлось пережить немало неприятных минут, можно сказать не отходя от дома. Во время поездок по сельской местности вокруг поместья он неоднократно сталкивался с организованными группами нацистов, которые приветствовали его насмешливыми криками и враждебными выходками. Даже визит на поле сражения в Танненберг не обошелся без подобных унижений. Для того, кто превыше всего ставил свой авторитет в глазах у нации, это был весьма болезненный шок. Гинденбург никак не мог смириться с фактом, что такое случилось именно с ним, «фельдмаршалом и освободителем Восточной Пруссии». В то же время правые газеты – а Гинденбург читал только их – продолжали критиковать политику Брюнинга и злорадствовали по поводу углубления экономического кризиса.

Прибыв в Нойдек, Брюнинг пообещал в первый же удобный момент провести реорганизацию кабинета, но выступил против немедленных перемен, пока он ведет весьма сложные переговоры с кредиторами Германии. Президент внял совету канцлера. Но тут подоспел банковский кризис и вслед за ним новая волна чрезвычайных декретов. Гинденбург не мог понять их важность, и ему пришлось положиться на советы Брюнинга и Мейснера. Оба согласились с тем, что предлагаемые меры необходимы, так же как и Шлейхер, принимавший участие в их подготовке и поставивший свою подпись на декретах. Понятно, что маршала беспокоила необходимость принять на себя ответственность за то, что было выше его понимания, и многие его посетители и корреспонденты не уставали поддерживать его в этих сомнениях.

В конце июля Гинденбург на несколько недель покинул Нойдек, чтобы отправиться на охоту в Баварию. На ближайшей железнодорожной станции, в Розенберге, как всегда, собралась толпа людей, пришедших проводить своего старого кумира, но только в этот раз почтительное молчание, обычно сопутствующее проводам, было прервано гневными выкриками: «Германия, проснись!» – боевым кличем нацистов. В какой – то момент маршал утратил свою обычную сдержанность и крикнул в ответ с большим чувством, хотя и не вполне к месту: «Сегодня [Германией] правят люди, а не хулиганы!» В мрачном настроении он сел в поезд на Берлин – по пути в Баварию.

В столице он задержался для проведения серии неотложных бесед. Среди первых посетителей президента были Шиле и Брандес, один из лидеров аграриев Восточной Пруссии, который снова привлек внимание маршала к состоянию сельского хозяйства Восточной Германии. В этот самый день Имперский земельный союз обязал своих членов, в порядке помощи самим себе, отказываться продавать больше установленного минимального количества хлебных злаков. Это должно было поднять цены. Президент, как всегда, пообещал любую помощь, которую сможет оказать, но, должно быть, задумался, насколько эта помощь заслуженна, и, несомненно, не скрыл от Брандеса, что он думает о нацистах Восточной Пруссии.

Он снова поднял этот вопрос через три дня, когда к нему прибыл Гугенберг. Тот не приукрасил действительность, когда вежливо ответил, что нацисты и его осыпают критическими замечаниями и он не в состоянии предотвратить подобные акции. Не обращая внимания на особую чувствительность маршала в подобных вопросах, он постарался развеять его тревогу, предложив не принимать подобные случаи всерьез. Гугенберг не стал обещать, что в его газетах появятся протесты против подобных акций, которые, как тщетно пытался объяснить Гинденбург, были особенно неприятны, учитывая личность маршала и его возраст. Очевидно, Гугенберг считал неразумным делать нацистам публичный выговор. В то же время он казался убежденным, что оказывает на нацистов благотворное влияние. Он гордо заявил, что заставил их принять более «национальную» позицию и удержал их от «сползания» к социалистическим или коммунистическим заблуждениям. Однако Гинденбурга это не удовлетворило. Сотрудничая с нацистами и уйдя с ними из рейхстага, жаловался он, Гугенберг вынудил Брюнинга пойти на сближение с левыми, потому что канцлер должен был обеспечить большинство. Президент попросил Гугенберга оказать поддержку Брюнингу, «потому что Брюнинг руководствуется благороднейшими мотивами, действует мудро и энергично и является одним из лучших людей, которых он встречал в своей долгой жизни».

В целом встреча закончилась неудачей. Гинденбург не принимал Гугенберга в течение полутора предшествовавших лет после того, как лидер Немецкой национальной партии отказался его поддержать, и их предыдущая встреча тогда завершилась напряженно и недружелюбно. Теперь он согласился принять Гугенберга в надежде убедить того, учитывая углубившийся кризис, порвать с нацистами и наладить отношения с Брюнингом. С помощью Гугенберга канцлер смог бы реорганизовать кабинет и придать ему правый уклон, на что маршал так давно надеялся, а его друзья и бывшие соратники по оружию требовали. Но Гугенберг оказался таким же негибким, как и раньше. Если бы он и стал работать с Брюнингом, настаивал он, последнему пришлось бы положить конец всякому сотрудничеству с социал – демократами, да и прусская ситуация сразу бы разрешилась. Кроме этих голословных заявлений, Гугенберг не взял на себя никаких обязательств, правда выразив готовность побеседовать с канцлером. Столь ожидаемая встреча состоялась лишь в конце августа – Гугенберг предпочитал тянуть время. Сближения не произошло. Собственно говоря, его и не могло быть, потому что к тому времени Гугенберг уже принял решение пойти на более тесное и систематическое сотрудничество с Гитлером.

Разговор с Гугенбергом был неприятным, но очень скоро президенту пришлось пройти через еще более тяжелое испытание. Среди последних подписанных им декретов был один, дающий право правительствам рейха и государств обязать прессу публиковать официальные заявления и обращения. Эта мера должна была помочь правительствам донести свои идеи до тех, кто читал только оппозиционные газеты, в которых правительственная политика игнорировалась или искажалась.

Опираясь на вновь обретенные полномочия, прусское правительство предложило всем газетам, относящимся к его юрисдикции, опубликовать 6 августа «(Обращение к прусским избирателям». Оно было направлено против инициированного «Стальным шлемом» референдума (впоследствии потерпевшего поражение), призывавшего к роспуску прусского ландтага, в котором социалистические партии до сих пор имели большинство. В обращении референдум назывался бессмысленным и опасным маневром правых и левых экстремистов, направленным на уничтожение одного из последних оплотов демократии, создание смятения и хаоса. «Пусть те, кому нужна советская Пруссия или фашистская Пруссия, проголосуют за, – говорилось в обращении. – Те же, кому по душе демократическое развитие немецкой республики и Прусского государства, те, кто хочет помочь прусскому правительству в его непрекращающихся усилиях увести нас прочь от пугающей нищеты, экономического кризиса и безработицы к возрождению и стабильности, те, кто хочет проявить здравый смысл, трезвость суждений и глубокую, страстную любовь к народу и отечеству в эти тяжелые времена, пусть они руководствуются лозунгом: Не ходите на избирательные участки! Не принимайте участие в референдуме!»

Обращение вызвало взрыв негодования в консервативных кругах, немедленно появились протесты и обращения правых. На Гинденбурга, отдыхавшего в Баварии, обрушилась лавина писем и телеграмм. В них содержались обычные предупреждения о том, что если он не предотвратит злоупотребление правительственной властью ради чисто партийных целей, то лишится остатков уважения, которое еще сохранилось по отношению к нему у «(национальной» Германии. Перед лицом этих угроз Мейснер сообщил кабинету, что первым импульсом президента было немедленно отменить декрет. Но Брюнинг всячески стремился избежать такого резкого неодобрения действий прусского правительства, и Гинденбург пошел ему навстречу. Тем не менее он потребовал, чтобы было немедленно составлено дополнение, запрещавшее неправильное использование декрета. Он также настоял на публикации официального заявления, выражавшего его сильнейшее порицание действий прусского правительства с указанием того, что он предложил правительству рейха внести соответствующие изменения в декрет о прессе. Заявление завершалось сообщением, что «(правительство рейха немедленно представит свои предложения по изменению декрета президенту».

Дополнения к декрету о прессе были опубликованы через три дня. Среди прочих изменений они предусматривали обязательное опубликование подобных заявлений, не входящих в правовую сферу правительства рейха, только после одобрения их рейхсминистром внутренних дел. И хотя новый декрет напрямую касался правомочий правительств государств, с ними не было проведено даже формальных консультаций. Гинденбург настоял на немедленной публикации дополнений.

Реакция Брюнинга на действия прусского правительства была почти такой же резкой, как и Гинденбурга. Для канцлера обращение стало серьезной помехой и на дипломатическом фронте, и на внутреннем. Открытая недоброжелательность к нацизму («(фашистская Пруссия») проявилась в тот самый момент, когда канцлер находился в Риме и пытался заручиться поддержкой Муссолини в вопросе урегулирования репараций. Но больше всего инициатива прусского правительства подвергла опасности его непрекращающиеся, отнимающие массу времени и энергии усилия сохранить поддержку президента. Брюнинг знал, что может добиться успеха у президента, только если сможет предложить ему малую толику личного мира. Он знал не менее хорошо, как ненавистно Гинденбургу пребывание в центре противоречий и какому сильному давлению он подвергается со стороны своих друзей и знакомых. Поэтому он старался, как мог, держать президента подальше от политической линии огня, как это делал и Гренер в 1919 году. По настоянию канцлера декреты, выходившие за подписью Гинденбурга, многократно переписывались, чтобы имя президента не связывалось слишком тесно с проводимыми непопулярными мерами, а некоторые, опять же, чтобы избавить президента от неприятностей, были положены на полку.