Чтение онлайн

— Здравствуйте! — Доктор Эндрюс входит в сопровождении двух медсестер, и я быстро вытираю глаза. Его седые усы подкручиваются, когда он улыбается. С ним приятно находиться рядом, он всегда весел, шутит. Он надевает перчатки, затем проверяет, на каком сроке я нахожусь, пока я неловко ерзаю.

— Ну… — Он снимает перчатки, поднимаясь на ноги. — Сейчас у тебя будет дочь.

— Что? Уже? — Мои глаза расширились, пульс забился в горле.

— Ну, я думаю, ты ждала достаточно долго, не так ли? — Он усмехается и даже не понимает, насколько он прав. Потому что я ждала. Я ждал целую вечность, чтобы обнять свою малышку, любить ее, сохранить ее.

Энцо опускает свой рот близко к моему уху.

— Я здесь. Я люблю тебя. Ты в безопасности. Она в безопасности.

Слезы катятся по моим щекам, и я киваю.

Доктор готовит на подносе какие-то принадлежности, свет над головой мерцает все ярче. Я делаю долгий, глубокий вдох, чувствуя силу внизу, зная, что она будет здесь, чего бы я ни захотела. Я хочу встретиться с ней. Я хочу обнять ее. Но мне страшно.

— Хорошо, когда почувствуете, тужьтесь.

Доктор снова у моих ног, и когда наступает следующая схватка, я тужусь. Я тужусь. Я кричу. Я плачу. Я позволяю себе почувствовать все — интенсивность этого момента, мою душу, разрывающуюся внутри меня, воспоминания о том, как я кричала о своем Робби, лежа на полу с кровью, которая все еще текла из меня, когда его у меня украли.

Мое тело чувствует все это, прошлое, настоящее. Все это — вихрь лавины со мной в центре.

— Я вижу ее голову, — говорит доктор Эндрюс. — Давай, Джейд. Тужься!

Из меня вырывается крик, голос Энцо уверяет меня, что я могу это сделать.

— Ты молодец, детка. Она идет. Она вот-вот встретит свою мамочку.

Мое зрение расплывается, и с очередным стоном я чувствую, как она входит в мир. Но когда она плачет, все мое тело тоже плачет.

— Отдай ее мне! — кричу я, мой голос трещит, как медленно разгорающийся огонь. — Пожалуйста. — Мой голос понижается, подбородок дрожит.

Доктор поднимает голову и берет ее на руки. Как только он кладет ее мне на грудь, я разражаюсь слезами, всхлипывая, пока она лежит там, ее рука на моей груди, ее маленькое тело прижато к моей груди.

Это самое волшебное чувство, и тот страх, который я испытывала, говоря себе, что ее заберут, тает, превращаясь в большую любовь, чем я когда-либо могла себе представить к другому ребенку.

— Лауралин Эйвери Кавалери. — Я прикладываю ладонь к ее крошечной головке, называя ее в честь моей матери Лауры. — Добро пожаловать в этот мир, малышка. Здесь ты в безопасности. Я обещаю.

ЭНЦО

ТРИ МЕСЯЦА СПУСТЯ

Я никак не мог понять, что значит иметь ребенка, но за последние три месяца Лауралин многому меня научила. Не все из них были связаны с ночными кормлениями из бутылочки или с тем, что делать, когда она не перестает плакать. Она научила меня терпению. Она научила меня благодарности. Но больше всего она научила меня тому, что сколько бы ты ни любил, всегда есть место для большего.

Такое ощущение, что она всегда была здесь. Что мир до нее просто не существовал. Она лежит у меня на груди, Джейд безмятежно спит рядом со мной, а Робби в школе. Джейд очень опекает Лауралин, и я понимаю, почему. Я позволяю ей делать все, что нужно, чтобы чувствовать себя в безопасности. Сейчас, когда у нас есть дочь, и если представить, что какие-то ублюдки заберут ее, черт возьми, мне хочется сжечь весь этот чертов мир. Я не знаю, как она выжила. Она сильнее, чем я когда-либо мог бы быть.

Я целую лоб моего крошечного ангела, ее маленькие губки приоткрыты, когда она мирно дышит. Можете ли вы смотреть на кого-то безотрывно? Потому что я могу.

Джейд вздрагивает рядом со мной, и я надеюсь, что это не потому, что ей снится кошмар о прошлом. Такого у нее не было с тех пор, как она забеременела. Терапия помогла. Помогла и ее работа. Помощь этим женщинам помогла ей в ответ.

Я сделал все возможное, чтобы она чувствовала себя в безопасности, например, нашел третьего мужчину, который причинил ей боль, когда она работала на этих чертовых животных. Двух других я убил, пока она смотрела, но этот — Сэмми, мать его, Рио. Я сам убил его месяц спустя.

— Пожалуйста, мне очень жаль! Если ты меня отпустишь, я клянусь, я исчезну, — неистово умоляет он, жирные слезы текут из его глаз, когда он сидит в подвале одной из наших гостиниц, стягивая ноги и руки. Из него торчат два ножа, по одному на каждом бедре.

— Да, так и будет. — Я хмыкаю, поигрывая плоскогубцами в руке, и подхожу к нему — кровь сочится из больших ран под обоими глазами. — Уговоры тебе не помогут. Ничто не поможет. Только не со мной. — Я с такой силой вонзаю плоскогубцы ему в подбородок, что течет кровь. — Ты умрешь мучительно, и твои дети, твоя жена, которая не знала, с кем трахается, никогда тебя больше не увидят.

Он тяжело всхлипывает, когда я хватаю его за руку, подношу плоскогубцы к ногтю, и он тут же садится прямо.

— Что ты собираешься делать с… А-а-а! — Постепенно я отдираю ноготь, не торопясь, пока он продолжает кричать от ужаса.

— Я заберу у тебя все. Потому что, видишь… — Я выбрасываю ноготь в мусорное ведро, пока Данте удерживает голову мужчины, чтобы он не продолжал раскачивать стул. — Ее здесь нет, и я могу быть настолько плохим, насколько захочу.

В мгновение ока я оказываюсь на нем, бью его по щеке, его рука в моей, и я сдираю все его ногти. Он кричит все громче, его рваные вздохи становятся все тяжелее. Я наслаждаюсь его болью, вспоминая, что он сделал с ней.

— Дубинка? Вот что ты с ней сделал. — Я вырываю еще один ноготь, пока он кричит в агонии. — С моей девочкой! — Я выдергиваю каждый ноготь, пока не закончатся все десять.

Подняв плоскогубцы к его шее, я втыкаю их в его пульс, рывком отодвигаю их, а затем втыкаю в его шею. Кровь хлещет мне на лицо.

— А-а-а! Убей меня.

— Но мне слишком весело. — Я зловеще хихикаю.

Дом протягивает мне бритву со злобным оскалом на лице. Бритва опускается на ухо Сэмми, а я зажимаю ее между пальцами.

— Нет! — Он качает головой. — П-пожалуйста. Ты… ты не можешь.

— Я могу, — говорю я со злостью. — И сделаю это. — Нарезка быстрая, нож слишком острый. И вот я уже держу его ухо в своей руке. Я едва могу разобрать, что он говорит, но хныканье становится все громче.

— Ты можешь дать, но не можешь, блять, взять? — Я ударяю его по носу, из которого вытекает багровая струйка.

Данте смеется позади него.

— Надеюсь, это больно. — Его голос полон мужественного презрения, потому что, когда ты связываешься с одним из нас, ты связываешься со всеми нами.

Дом подходит к черному вещевому мешку на полу и достает один из своих горелок.

— Ты играешь с огнем. Ты обожжешься. — Он протягивает его мне.