Чтение онлайн

В декабре 2014 года Президент Украины Петр Порошенко, выступая в польском Сейме при максимальном собрании тамошнего истеблишмента, попросил прощения у поляков за Волынскую трагедию: «Нас вдохновляют мысли предстоятелей наших Церквей, которые о трагических страницах общей истории во время Второй мировой войны и первых послевоенных лет советуют говорить с большой мудростью: «Прощаем и просим прощения» [240] .

Российский историк Владимир Тихомиров достаточно объективно определил самые спорные моменты в российско-украинской истории:

«Киевская Русь

Россия: Киевская Русь стала колыбелью для могучего народа. Происками польских супостатов он, однако, был разбит на русских, украинцев и белорусов.

Украина: Уникальная культура Киевской Руси воплотила в себе лучшие качества зарождавшейся украинской нации.

Переяславская Рада

Россия: Подняв запорожское казачество на бунт против Речи Посполитой, Богдан Хмельницкий сумел воссоединить Левобережную Украину с братским русским народом.

Украина: Переяславский договор должен был означать только временный военный союз против Речи Посполитой, но обрек Левобережную Украину стать жертвой российских имперских амбиций.

Мазепа

Россия: Обманув высочайшее доверие Петра I, гетман Мазепа перебежал на сторону шведов. Под Полтавой с изменником удалось расквитаться.

Украина: Жаждавший для Малороссии независимости, гетман Мазепа решился на военный союз со шведами. Но Полтава привела украинский народ не к свободе, а к очередному витку русского ига.

Голодомор

Россия: Голод 1932–1933 годов на Украине был вызван губительной аграрной политикой Сталина и явился частью всесоюзной трагедии. Хлеба не хватало и в Казахстане, и в Поволжье.

Украина: Голодомор был умышленным истреблением украинской нации.

Украинская повстанческая армия

Россия: Националистические банды, убивавшие советских военнослужащих и активистов, стоят в одном ряду с немецкими захватчиками.

Украина: Национально-освободительное движение в годы войны1.

Огромный пласт противоречий между Россией и Украиной очевиден и не подлежит сомнениям.

Способны ли в Киеве выиграть свою «войну за историю», если львиная доля источников по национальной истории находится взаперти в российских архивах (к счастью, ваш покорный слуга не конспиролог, иначе обязательно бы постарался найти антиукраинский след в пожаре в российском Институте информации по общественным наукам) [241] [242] .

Как и полагается в ходе гибридной войны, Украине необходимо действовать асимметрично и нелинейно, искать адекватные методы донесения исторической правды до адресата, коим должен быть не высоколобый интеллектуал, а обычный гражданин самой большой европейской страны. Короткие ролики и яркие наклейки, интересные лекции и внушающие уважение артефакты — инструментов создания и поддержания интереса к национальной истории на общенациональном уровне множество.

Немало сделавший для популяризации украинской истории автор книги «Украинский национализм. Ликбез для русских», историк Кирилл Галушко, запустивший после аннексии Крыма сайт «Ликбез» о щекотливых исторических вопросах, справедливо считает: «Нам просто не хватает нового совместного проекта, не хватает перезагрузки, не хватает других, новых людей «наверху». Мы должны перейти от стадии «нации-еще-не» в стадию «нация-уже-вот», наше печальное прошлое уже закончилось. Живым, конечно, все хорошо, но, как кто-то умный выразился, «живут только те нации, которые имеют программу на завтра» [243] .

Галушко вторит крымчанин Павел Казарин, утверждающий, что «Украина не способна нанести Кремлю симметричный удар. Зато в ее распоряжении — целый арсенал крайне болезненных для Москвы ассиметричных ответов. Украина способна так ударить по архетипическим символам России, что двуглавому орлу, не ровен час, придется подтверждать свою родословную… Если у украинских элит хватит изобретательности, то они и вовсе могут начать бороться с Кремлем за бренд «Киевская Русь». Киевская Русь — как «истинная европейская Русь» в противовес более поздней азиатской франшизе. А если в мировых столицах подтвердят, что, мол, да, Ukraine is the real Russia — то это уже будет серьезно. Слабость современной России как раз и состоит в гипертрофии ее символической повестки» [244] .

Поэтому вопрос «Что делать?» как раз и должен лежать в плоскости ассиметричного ответа, носящего сопоставимую, если не большую символическую нагрузку.

Почему исторический аспект гибридной войны так важен? Он надежен по-своему. Ведь можно преодолеть экономические санкции с помощью партнеров, можно быть украинским русскоязычным националистом (или англоязычным сторонником ИРА [245] ). История есть способ легитимации, она воздействует не только условно на желудок, но и на гражданские чувства.

Информационная составляющая в этом контексте даже вторична. Ведь не всегда может хватать аргументов для отстаивания той или иной точки зрения. А история дает необъятный простор и неисчерпаемые ресурсы для самых разнообразных трактовок. И в психологии обывателя даже минимальная ссылка на документ и любая псевдонаучность сразу придает вес даже самому дикому постулату.

Информационная война создает имидж и формирует повестку дня. История его легитимизует и делает «дороже», покрывает «цыганским золотом» (медью) пропаганды самые фантастические измышления, грубые тезисы и утверждения.

С другой стороны, апелляция к славе предков воодушевляет армию и общество, закаляет дух и укрепляет веру в легитимность и неизбежность победы. Недаром уже не раз упомянутый нами Карл фон Клаузевиц писал: «…физические явления подобны деревянной рукоятке, тогда как моральные представляют собой отточенный клинок, выкованный из благородного металла» [246] .

Подводя итоги «исторического» аспекта гибридной войны, необходимо отметить следующее:

— Россия не только использует методы метрополии в борьбе за эпизоды общего исторического прошлого, но и без стеснения передергивает факты для подтверждения своей позиции.

— Можно говорить о существовании в России целой программы «русификации» истории постсоветского пространства, противостоять чему сегодня кажется проблематичным.

— Кремль успешно эксплуатирует концепцию имперского исторического прошлого, снисходительно «позволяя» Украине существовать, но без шансов на адекватное развитие.

— Вопросы становления исторической памяти в Украине находятся на третьем плане государственной политики, у представителей власти нет понимания, насколько важными они являются.