Чтение онлайн

— А. Любить тухлую рыбу — табу. Любить разбивать голову об асфальт — табу. Любить расчленять маленьких детей — табу. Так?

— Так. И любить мужчине мужчину, а женщине женщину — табу. Потому что грех и мерзость.

Джо помотал головой, в которой не укладывался этот бред. Его любовь к Дедуле — грех и мерзость? Любовь Дедули к нему — тоже? И изо всей своей команды ученых психов Дедуле можно любить только психов женского пола, а мужского — нельзя? Вот Ваху, к примеру. Не любить, не звать «братишка», не обнимать и не целовать, когда очередной завиральный эксперимент окончился сокрушительным успехом? Может еще и массаж ему не делать и по матам в спортзале не валять?!

— А как же «возлюби ближнего своего»? — все же спросил Джо.

— Стеф хочет сказать, секс мальчик-мальчик — табу, — с сочувствием пояснила Крис.

— Так это во всей империи табу, — с облегчением подтвердил Стеф. — Потому что неестественно и вообще гадость и оскорбление мужского достоинства. Мы же не извращенцы вроде чайнбриттов.

— Мы-то не извращенцы, да. — Джо вздохнул, припомнив каждую четвертую ружанку в движении «За естественную репродукцию». — Но что-то я не пойму, у вас принято заглядывать соседям в постель?

— Не заглядывать в постель! «Мужчина да не уподобится женщине, а женщина мужчине», — процитировал Стеф.

— В каком смысле не уподобится? — уточнил Джо. — Вроде матрица ХХ отличается от ХУ. Первичные половые признаки, все дела. И захочешь уподобиться, а хвост от кварка тебе. Разве что менять пол хирургически, но это ж полный идиотизм. А в остальном-то? Рук-ног-глаз по паре, мозги одинаковые, права одинаковые. Так что отличия только в гормоналке и в социальных играх.

— Ага. Змейку вот можно нарисовать, — Крис задумчиво провела пальцем по левой скуле Джо, где явно скоро заведется змейка. Не отказывать же любимой девушке в такой малости.

— Во всех смыслах! — упрямо нахмурился Стеф.

— Из чего следует, что если у меня серьга-подвеска и я надел бурнус, — продолжил Джо, — то я уподобился женщине и меня надо побить камнями?

Стеф посмотрел на него удивленно, даже открыл рот, чтобы опровергнуть такое дикое предположение. Но тут же закрыл, отвел взгляд, обхватил себя за локти и закаменел.

— Не прилетай на Ясна Ружу, — глухо сказал он. — Никогда.

— Стеф? — забеспокоился Джо. — Что с тобой, Стеф?

— Мне кажется, что-то случилось… — Крис пересела от Джо к Стефу, тоже обняла его за плечи, прямо поверх руки Джо. — Стеф, что?

— Я не хочу, чтобы это что-то случилось с вами. Поэтому вы, оба, никогда не прилетайте на Ружу. Если вы будете вести себя как всегда, вас действительно побьют.

— Ну, мы и ответить может. Так что это не так-то просто, — усмехнулся Джо.

— Толпой-то? Очень просто. Проще некуда. — Стеф говорил все тише и тише. — Я видел, как оно бывает.

— Что ты видел? — так же тихо спросил Джо.

— Толпу. И что осталось после толпы.

— Неправедную девушку избили? — спросила Крис.

— Нет. Мужчину. Убили. Потому что он был одет в желтую куртку. Как этот, ну… Этот. — Стеф закрыл руками лицо.

Повисло тяжелое молчание. Джо и Крис прижались к нему еще ближе, чтобы он чувствовал тепло и поддержку.

— Что бы там у вас ни происходило, Стеф, ты не один, — сказал Джо. — И ты больше не там.

— Я не понимаю, почему… Как вообще… — Стеф задрожал всем телом. — Вот такое и кажется нормальным? Вдесятером убить людя и радоваться, что сделали правое дело. Они называли это «поучить». Чему может научить смерть?

Страху, мог бы сказать Джо.

Послушанию, мог бы сказать Джо.

Мог бы прочитать целую лекцию о том, как страх отключает разум и делает людей дикой кровожадной стаей, которой очень легко управлять, а главное — очень просто ее на кого-то натравить. И как заставить людей доносить друг на друга, и быть тюремщиком соседу своему, и бросаться на любого, кто отличается, и выслуживаться, и искренне верить в правоту своего Гитлера — потому что психика защищается, как может…

Да что там лекцию! Дядя Констанс преподал Джо целый курс практической социологии. С примерами. И на практике показал, как работает психокоррекция, в том числе массовая.

Вот только Стефу сейчас нужна не лекция о древних, как углеродная жизнь, способах разделять и властвовать. И не лозунги о пользе критического мышления и приоритета интеллекта над инстинктами. Стеф нуждается в понимании и поддержке. И потому Джо просто обнял его крепче и выдохнул:

— Ну и дерьмо у вас там творится. Как ты вообще сумел в этом трындеце остаться нормальным людем? Да еще и спилить оттуда! Я тобой восхищаюсь!

Стеф нервно дернулся, попытался отстраниться и спрятаться. Но Джо держал крепко. Нельзя дать Стефу замкнуться в себе и снова, по сотому разу, перевариваться в кислоте собственного стыда — а его стыд Джо ощущал отвратительно остро и больно, как будто его самого жгло, корежило и резало изнутри.

— Если бы… — совсем тихо сказал Стеф.

Джо с Крис замерли, чтобы не спугнуть. Если Стеф сумеет рассказать, ему точно станет легче.

— Я должен был их остановить, должен, понимаете? Хотя бы в полицию сообщить! — еще тише прошептал он.

— Понимаю. Поделись с нами.

— Чем? Страхом? — Стеф помотал головой и зажмурился, уткнувшись Джо в плечо. — Я перепугался до усрачки. Мне казалось, они увидят меня, и тоже… Арматурой…

— Всем поделись. Расскажи с самого начала, где это было, как и что. Ты в безопасности, Стеф.

И Стеф рассказал. Сначала обрывками, еле выдавливая из себя слова — а затем погружаясь в свой кошмар все глубже и глубже, доставая деталь за деталью, подробность за подробностью. Страх за страхом.

Слушая его, Джо мог только удивляться: и емкости людской памяти, и глубине людской же глупости, жестокости и жадности. А еще — тому, что вся эта кровавая дикость происходит прямо здесь и сейчас, когда люди достигли звезд, заселили четверть галактики и уже тысячу лет как забыли о том, что такое голод, болезни и невежество. Религиозный фашизм посреди Советской Демократической Империи, ну не бред ли?

И как такое вообще стало возможным? Ведь все то, что видел Стеф, видел и планетарный искин. А значит, должны были видеть и Коба, искин Церкви, и Джессика, искин Космопола…

Какая-то еще мысль мелькнула, что-то с щелчком сопоставилось — и провалилось в архивы, потому что Стеф наконец заплакал. Горько, по-детски, всхлипывая и пытаясь утереть слезы о плечо Джо.

Он плакал и повторял:

— Они убьют маму, они убьют маму… Если они узнают, что я рассказал, они убьют маму…

— Кто убьет маму? — гладя его по голове, спросил Крис.