Чтение онлайн

Священная древняя планета Жабье Царство.

Вот только целовать царевну-лягушку, переросшую в Султанджабба, сегодня никто не будет. Не та сказка.

Сегодня? Или вчера? Или сто лет назад? Или завтра? Время свернулось, перепуталось и замерло в бесконечном крике умирающей звезды, и Марина застыла в нем, как в хрустальном гробу — и не мертвая, и не живая…

Но это тоже другая сказка. Совсем другая.

А в той, слишком реальной не-сказке жабу-переростка больше всего интересовало, откуда жалкая гоминида узнала секретные координаты. Ведь это страшная тайна! Её сто тысяч лет берегут сто тысяч мильёнов жаб! Уж не мерзкие ли гадкие склиссы нарушили древний договор?

Нет. Не нарушили. Очаровательные крылатые коровки только намекнули, что Султанджабб — такое же холоднокровное обоеполое земноводное, как и все джаббы, разве что особенно страшное и наглое. И старое. Тыщу лет сидит на своей кочке, не слезая, потому что как слезет — тут же свои и порвут. За право сидеть на кочке. И что понимают джаббы только язык силы. Пока не наступишь на хвост, даже слушать не станут.

А координат жалким гоминидам не нужно. Зачем? Джаббы собрались толпой, громко надувают щеки и еще громче боятся. Разве ж можно не услышать? Вот и главная кочка там, где дрожит сильнее всего. Хвост джаббий дрожит. Султанский такой важный хвост.

Разумеется, Султанджабб не поверил, что она нашла его сама, а раз она тут побывала — то теперь все люди знают тропу.

Не поверил, когда сказала, что людям жабье царство и даром не сдалось, и с приплатой тоже не надо.

И что людям нужен только мир и хотя бы попытка взаимопонимания, тоже не поверил.

И в полторы тысячи систем, заселенных людьми за какие-то жалкие триста лет — не поверил.

Не смог отмахнуться разве что от Зорюшки в прямой видимости. Хотя очень ему хотелось объявить людской корабль глюком, дезинформацией, провокацией и изменой.

Вскрывать станции не хотелось. Там же разумные. Пусть хвостатые и бородавчатые, пусть квакают, какая разница? Разумные же! И люди разумные, люди не едят говорящих жаб, а вскрытая турболазером станция — три станции, три, подряд! — слишком похожа на вскрытую консерву. Отвратительно.

Она же говорила. Просила: не заставляй меня показывать, я не люблю убивать.

Бесполезно. Советникам, квакавшим «мы непобедимы», земноводное верило больше, чем презренной гоминиде.

Пришлось резать. Чтобы своими глазами увидели — не глюк, не измена, а «Звездный Разрушитель». Воплощенная в полукилометре дюрастила поэзия.

О, как Султанджабб орал, когда три станции красиво горели в атмосфере! Ты не смеешь, орал. Я раздавлю ваши жалкие планеты в слизь, орал. Вы будете служить нам, орал. И что-то про высшую расу, священную третью метаморфозу и прочую ерунду.

А она не орала. Она просто сказала: посмотри на ту прекрасную голубую звезду. Через сорок лет она засияет ярче твоего солнца, потому что сегодня я убью её. У той звезды есть ваш джаббий тоннель, там есть ваша база. А у тебя, Султанджабб, есть дальсвязь. Ужасно секретная, страшно дорогая, невероятно дохлая и какая-то недоразвитая. Но в целом почти как у людей. Так что смотри внимательно, Султанджабб, что будет с тобой завтра, если сегодня не отзовешь свой флот.

Что будет со всем Джаббанатом.

Ведь вы сами отказались признать людей разумной расой.

И сами написали закон, по которому только разумная раса имеет право на безопасность и неприкосновенность со стороны других разумных рас.

И если мы — раса неразумная, то по галактическим законам имеем полное право делать с вами, джаббами, что захотим. Никто не вмешается. Зато все ГалСо радостно над вами посмеется. Не так ли, царевна-лягушка?

Разумеется, джабб опять не поверил.

А я так надеялась!

Мне так не хотелось умирать…

Пришлось. Джаббы понимают только язык смерти.

Вот так я убила звезду.

Тебя, голубая красавица.

Прости, а? Прости! Я тоже живая, и мне тоже больно. У тебя дети есть? Ты понимаешь, что это значит — дети? Ты бы тоже ради своих детей и убила, и Султанджабба нашла, и заставила б его убрать флот от твоих детей. От их солнца. От их планеты. С их синего неба.

Мирного.

Просто мирного неба любого цвета.

С хвостами твои дети или без.

Квакают они, лают, скрипят или поют, неважно.

Если твои дети в опасности — ты сделаешь всё.

Вот и я.

Всё.

Сделала.

Прости меня, а? Прости, Стань! Я так хотела прожить с тобой всю жизнь, чтобы долго-долго, чтобы интересно, чтобы внуки и правнуки, и мы с тобой — ещё сто лет, а потом в один день и час, вместе…

Но я вернусь. Слышишь? Я сделала всё, что нужно, и вернусь к тебе.

Ведь я есть.

А раз я есть — значит, слышу тебя. Слышу, как ты зовешь. Ты… ты не плачь, Стани. Ведь всё хорошо. Я всё сделала и теперь иду к тебе. Я же топ-пилот, Стань. Я всегда тебя найду.

Где бы ты ни был.

Куда бы меня не занесло.

Тут просто громко очень. Но я все равно тебя слышу…

Всё хорошо…

— Хорошо…

Слово выскреблось из сознания, протиснулось, шершавое и твердое, прорвало собой свернутое пространство — и безумный крик звезды наконец-то затих, отдалился, и сгоревшие глаза начали различать… Не свет, нет. Пока — просто что-то различать. Собственное существование, наверное.

И вот это оказалось больно. Горячо, кисло, остро и больно.

А еще мокро и солоно.

Вот так, мокро и солоно, слову откликнулось другое слово.

Даже не одно.

Мокрый, соленый шепот — как волна на берег, как шелест песка, как… песня? Как… зов?

Кто-то зовет ее по имени? Или не её?

Она же знает свое имя.

Тысячу раз слышала его. Тысячу раз собирала себя из кварков, выходя с тропы — и рилспейс пел ей: здравствуй… кто? Имя! Она должна вспомнить свое имя!

— …ты меня слышишь? — то набегал, то отступал шепот. — хорошая моя, любимая… вернись ко мне, пожалуйста. Просто вернись. Я знаю, ты можешь. Ты сильная. Ты… самая лучшая, моя… Рикки… ты же знаешь… да всё ты знаешь… Вот зачем, а? Зачем? Ты же обещала — со мной. Всегда. Вместе. Рикки…

Она — Рикки?

Она — Рикки.

Голос был совсем близко. К ней близко. А то, что она не знала, где это близко, совсем не важно. Она же топ-пилот. Она проложит тропу куда угодно.

Лишь бы там был он.

Её лучший друг.

Её второй пилот.

Её муж.

Её…

— Стани? — второе слово продралось через комок расплавленного металлолома, резкое и рваное, с острыми неправильными краями.

Голос замер.

Она тоже замерла — где-то, когда-то.

Дрожал чей-то хвост.