Чтение онлайн

– Незавидная у вас участь, птички. Что ж, счастливо оставаться.

Он прислонил ладонь к клетке и собирался идти дальше, как вдруг внутри снова раздался шум, нечто зашуршало, послышались хлопки, взмахи крыльев, и небольшая тень с диким криком врезалась в руку вора. Массивный костяной клюв больно ударил в ладонь, парень вскрикнул, и невероятная сила откинула парня назад. Он рухнул на один из секвенц-проекторов, раздался грохот, и нечто в вольере снова вскричало, воспроизводя звук, едва ли принадлежавший этому миру. Он напоминал лай, потусторонний вопль, перемежающийся то низкими, то высокими частотами.

Хорнст приземлился на левое плечо, тотчас вскочил и, едва помня себя от ужаса, бросился в каморку и подвал. Теперь, после всего случившегося, вор хотел только одного – как можно скорее покинуть это место, где явно творилось что-то неладное, где попирались законы природы, где в страшной тьме безумных идей зарождалось нечто потустороннее.

На следующее утро он ничего не мог вспомнить, его сознание очистилось, и лишь неглубокая рана на ладони являлась свидетельством ночного приключения. Эфра забыл, как выбежал из здания, как оказался за пределами городка, как нёсся по улицам, и как снова увидел мрачного старика. Тот ничего не спрашивал, лишь взял бумаги, бегло осмотрел раны, усмехнулся, дотронулся до виска юноши и исчез, явно получив то, чего желал. Возможно, даже к лучшему, что парень лишился воспоминаний, ведь едва ли он смог бы остаться прежним, столкнувшись с тем, чего лучше не касаться.

***

– Так значит, ты решился? – спросил Евгений.

Максим кивнул. Они вновь сидели за столом, Арнет чем-то гремела на кухне, слышался шум воды, и за окном чернела ночь.

– Ключников не боишься?

– Нет, – ответил Максим. – Никто пока не знает. Я, как и планировал, поеду в Лейтриг, а там меня перехватят. Мне пообещали инсценировать смерть. Если правительство или какие-либо иные структуры будут думать, что я мёртв, то бояться нечего. Ключника никогда не пошлют охотиться за покойником. Но даже если бы меня и узнали, от цели я не отрекусь. Помнишь наш вчерашний разговор? Так вот, ты поставил точку в моей дилемме. Проблема решена, совесть не докучает мне. Я благодарен за это и с выбранного пути не сверну. И ещё… Я раскрыл свой секрет. Это поможет сопротивлению, а большего и желать не стоит…

– Как самонадеянно. Что ж, только сформулируй для себя, чего именно ты хочешь. Это поможет, если твои цели и цели революционеров разойдутся, – Евгений усмехнулся, сцепив пальцы в замок.

– Поможет?

– Поможет остаться собой, – пояснил эовин.

– Я – это я при любых условиях! – отозвался Максим, кажется, обидевшись. – Я не марионетка.

– Как же ты заблуждаешься. Но не злись, я объясню. Человек только тогда является собой, когда счастлив. Вся наша жизнь нацелена на счастье, и если его нет, значит, ты идёшь по ложному, чужому пути. Всё просто: в первую очередь, ты хочешь сражаться с несправедливостью, а революционеры – средство. Так выглядит твой путь, но у других он может быть иным. Кому-то нравится убивать, кто-то бежит от мирной жизни, как от чумы, а кому-то нечего терять. Кроме того, ведь ты не знаешь наверняка, чего хотят от тебя лидеры повстанцев, тебе известны лишь лозунги и цель, которой они прикрываются, а потому у вас могут возникнуть некоторые проблемы…

– Какие же?

– Если кому-то есть в тебе нужда, но ваши пути расходятся, у этого кого-то есть два варианта: силой затащить тебя на свою дорогу или же уничтожить. Полагаю, для тебя второй вариант предпочтительнее, ведь ты так принципиален. Но, не забывай, что принципы хотя и образуют внутреннюю основу, однако, вместе с тем, не являются незыблемыми. Мир в человеке переменчив, а потому некоторые принципы способны отмирать и уступать место новым.

– Я не верю, что ты это говоришь… – Максим недобро улыбнулся. – Ты не такой.

– А между тем, я не сказал ничего страшного. Нам приходится приспосабливаться к миру, играть по его правилам. Несмотря на мою строптивость, я признаю, что довольно часто мы оказываемся ведомыми и сломленными. Одни принципы умирают, появляются новые. Этих смен должно быть как можно меньше, но отрицать их нельзя. Просто, если тебя коснётся это, удостоверься, что смена произведена по твоей воле, а не по указке окружения, начальства, словом, мира, – ответил Евгений и закрыл лицо руками. Он так уверенно поучал брата, говорил ему, как жить, но сам едва ли понимал себя.

Целый день он сражался со своими демонами, оправдывался перед внутренним взором, иссекал душу в попытке установить равновесие между данностью и идеалом. Всё тщетно. Вновь и вновь перед ним возникали вопросы: Что делать? Идти к Арвиду и умолять или добраться до Елены и поговорить с ней, уничтожить установившиеся узы, окончательно разрушить воздушный замок? Очевидного ответа не было, и Раапхорсту приходилось слушать брата. Совсем недавно, за ужином, тот признался в том, что встретился с одним из блоков сопротивления и теперь формально принадлежит к рядам революционеров. Евгений встревожился, но отговаривать брата не стал, посчитав, что едва ли имеет на это право.

– Ладно, – Максим махнул рукой, – я понял. Значит, можно думать, твоё благословение я получил?

– Получил, – Евгений рассмеялся. – Но ты должен быть осторожен.

– Я эовин, а потому об осторожности мне известно лучше, чем кому бы то ни было, – сказал Максим. – Ну, а что у тебя? Ведь ты тоже чем-то обеспокоен. Так?

– Дела сердечные, – Евгений усмехнулся. – Не думай об этом. Ты не сможешь помочь, даже если захочешь. К тому же, сейчас мне надо сосредоточиться на другом. Та технология, с которой ты мне помог… Помнишь? Кажется, она оказалась рабочей, и мои исследования подходят к концу. Сон и Дрёма дали потомство. Птенцы подросли, и вскоре мне придётся что-то с ними делать. Не знаю, смогут ли они и дальше уживаться. Инстинкты велят им создавать семьи, лететь друг от друга как можно дальше, но моя воля запрещает это сделать, удерживает, ломает их природу. Быть может, это неправильно, но мне всё равно. Страдания птиц – самая малая жертва, которую я готов принести.

– Не находишь, что это забавно? Ты страдаешь из-за любви, но запрещаешь любить другим, пусть и воронам. А вдруг над нами тоже есть некий исследователь, возомнивший себя вправе мешать тебе?

– Вот только птицы видят меня и теоретически могут взбунтоваться, – промолвил Евгений. – Да, я жесток, но у меня хотя бы есть цель – дать науке новый материал, пищу для размышлений. Какая же цель у этого экспериментатора?

– Вороны тоже не понимают тебя, – заметил Максим.

Его брат засмеялся, и смех это показался гостю ужасным. В нём слышались радость, торжество, злорадное глумление над законами природы. Максим промолчал, почувствовав, что Евгений знает нечто такое, перед чем все его скудные знания о животном мире жалки и несостоятельны. Он пожал плечами, ещё немного посидел, а потом попрощался и вышел.

***

Следующим утром после короткого завтрака Евгений направился на работу. Ему предстояло провести последний сбор данных, занести их в специальную карту, после чего приступить к дальнейшей части исследований, которые в перспективе можно будет презентовать. Раапхорст оттягивал этот момент всеми силами, боясь, что научное сообщество Дексарда едва ли поймёт его. Он не знал, как отреагируют коллеги, старался не думать об этом, но верил в лучшее, прислушиваясь к последним каплям оптимизма, оставшимся в нём. Единственное, что заставляло его бояться будущего, это замечание, которое озвучила Александра. Однажды она сказала: «Возможно, применение у нашего открытия всё-таки будет… Как думаешь, кому могут понравиться птицы, если подтвердятся некоторые наши опасения? Ведь потенциал эовранов предполагает не только мирное назначение».

Евгений всё понял, но не посмел произнести это вслух.

«Если девушка окажется права, – думал он, – всё может усугубиться. Мы повторим судьбу Старой цивилизации, и вместо открытия новых горизонтов, уничтожим себя. Поставим крест на будущем… Остаётся уповать на то, что наши страхи окажутся беспочвенными».

Вскоре Раапхорст оказался в пределах студенческого городка. Учебный год вступил в права, и учёный, то и дело, натыкался на группки студентов, весёлых и энергичных, смеющихся, пышущих здоровьем. Евгений представлял собой полную им противоположность: он был мрачен, молчалив, серьёзен и нёс в душе груз, которого не было у этих юнцов, воспринимающих жизнь слишком просто. Впрочем, возможно, в этом и заключалось их счастье.