Чтение онлайн

Вскоре после того, как я поступил на работу в Национальный банк Германии, один из моих коллег, как уже упоминалось, был вынужден выйти из правления, которое теперь состояло только из моего коллеги Виттенберга и меня самого. Виттенберг занимался текущими делами, мне же доверили крупные кредиты и синдицированные сделки. Мы нуждались в управляющем отделом ценных бумаг, и поэтому возникла необходимость назначить третьего члена правления. По настоятельной рекомендации некоторых членов наблюдательного совета я позволил уговорить себя пригласить на это место в правлении Национального банка герра Якоба Гольдшмидта, партнера банковской фирмы «Шварц, Гольдшмидт и К0». Эта фирма была одним из наиболее активных игроков на рынке ценных бумаг, а ее старший партнер Гольдшмидт считался одним из самых способных игроков на бирже. Он вошел в правление Национального банка в середине 1918 года и в течение последующего десятилетия вырос в одну из самых выдающихся фигур Берлинской фондовой биржи и стал одним из самых обсуждаемых членов банковского сообщества Берлина.

Вскоре выяснилось, что мы с Гольдшмидтом совершенно различаемся по темпераменту и, к сожалению, по своему отношению к банковской политике. Хотя внешне мы поддерживали дружелюбные отношения, мне весьма претили его спекулятивные методы. В течение короткого периода времени я стал получать на банковский счет ценные бумаги на значительные суммы, которые порой давали прибыли, порой приносили потери. Его сильной стороной было то, что он находил поддержку в большинстве крупных акционерных компаний посредством этих пакетов ценных бумаг и таким образом обеспечивал финансирование банком их торговли. Подобным же образом он стимулировал поглощения и другие виды объединений между крупными компаниями и непосредственно участвовал в них, в результате чего, следует признать, влияние Национального банка значительно выросло, а также возросла его деловая активность, которая, с другой стороны, предъявляла чрезмерные требования к банковским ресурсам. Между прочим, мы не учитывали, что эти самые ресурсы состояли не только из собственного банковского капитала, но также в еще большей степени из депозитов вкладчиков.

Гольдшмидт всегда склонялся больше к «быкам», чем к «медведям» — распространенная ошибка среди спекулянтов. «Быки» — это те, которые рассчитывают на повышение цен, «медведи», или «фиксаторы цен», — те, кто делает ставку на падение цен. Несомненно, человеческая природа руководствуется больше оптимизмом, чем пессимизмом.

Первая крупная неудача имела место в связи с военным крахом к концу 1918 года. Стало очевидно, что спекулятивная активность Гольдшмидта — когда она шла в неверном направлении — подвержена резким колебаниям.

Вскоре выяснилось, однако, что Национальный банк остро нуждается в увеличении фондов. В результате Гольдшмидт договорился о слиянии нашего банка с Немецким национальным банком в Бремене, что означало соответствующее увеличение капитала и создание филиалов.

Опираясь на усугубляющийся процесс девальвации, Гольдшмидт в последующие годы преуспел в заметном расширении наших связей с крупными промышленными и транспортными концернами. Однако несоответствие между уровнем обязательств по ценным бумагам и наличным капиталом очень скоро стало очевидным, и поэтому Гольдшмидт в 1921 году добился нового слияния. На этот раз с Дармштедтер-банком.

Я вовсе не был сторонником этого слияния, потому что дальнейшее расширение денежной базы могло подтолкнуть Гольдшмидта к продолжению спекулятивной банковской политики. В банковском деле я руководствовался в первую очередь чувством ответственности за сохранение депозитов вкладчиков, обеспечение их нормальными кредитами и ценными бумагами. Меня отнюдь не увлекала возможность заниматься спекуляциями, таящими огромные риски. Тем не менее крупные сделки, провернутые Гольдшмидтом, которые в то время, естественно, принесли большие прибыли, обеспечили ему полную поддержку наблюдательного совета, многие члены которого с удовольствием принимали участие в сделках Гольдшмидта.

Помню собрание правления, на котором Гольдшмидт рекламировал одну из своих крупных сделок при поддержке одного из членов совета. Тот заметил с восхищением в голосе, что не стоит обременять себя заключением мелких сделок, когда такая сделка, как эта, способна принести большую прибыль. Я часто предостерегал против спекулятивной банковской политики. Поэтому во время паузы в дискуссии поднялся и сказал:

— «Раз ни один голос не оказывает поддержки побежденному, я буду свидетельствовать за Гектора…» Куда бы вы делись, господа, со всеми своими крупными сделками, если бы не депозиты наших многочисленных мелких вкладчиков, которые только и делают возможным финансирование таких крупных сделок. По-моему, первейшим долгом банка является гарантия сохранности депозитов, за которые он несет ответственность.

Ввиду стесненного положения я не мог сопротивляться слиянию с Дармштедтер-банком, но утратил всякое удовлетворение от работы. Главным образом поэтому я ушел через два года из банка без всякого сожаления. После слияния предприятие получило название Данат-банк, а последующие события, увы, показали, что я был прав. Банковский кризис 1931 года был вызван крахом Данат-банка под управлением Якоба Гольдшмидта, когда банк был больше не в состоянии выполнить требования клиентов о возврате их денег.

Я часто упрекал Гольдшмидта за его неспособность понять суть обязанностей одного из крупных депозитных банков и нести ответственность перед депозитариями. С другой стороны, ему надо отдать должное за особый талант добиваться финансовых объединений. К несчастью, он не мог проявить сдержанность и обеспечить надежный баланс целей и средств. Это свойство тем более огорчало, что сам по себе Гольдшмидт был обаятельной личностью, преданной душой и сердцем экономическому возрождению Германии.

Гольдшмидт не пользовался симпатиями своих коллег в других крупных банках не только из-за своих конкурентных методов борьбы, которые порой оказывались беспощадными, но также из-за мировоззрения, не вяжущегося с политикой руководителей ответственных крупных банков. Он был вынужден уразуметь это, когда его банк столкнулся с июльским кризисом 1931 года и за него не поручился и не пришел к нему на помощь ни один из его коллег.

Думаю, могу утверждать, что охарактеризовал Гольдшмидта без гнева и пристрастия, и позволю себе процитировать пародию на цитату из Пролога к «Валленштейну» Шиллера, которая стала популярной после отхода Гольдшмидта от дел:

Чем меньше удовольствия я получал от своей работы в Данат-банке, тем больше внимания обращал на экономические проблемы общества. Вместе с проблемами монетарной политики меня глубоко заинтересовал вопрос репараций. Огромные затраты на Первую мировую войну — в отличие от прежних войн — возможно, стали причиной астрономических цифр, которыми союзные державы оценивали платежи за военный ущерб. Первая опубликованная сумма равнялась 450 миллиардам марок и поступила от французского министра финансов господина Клотца. В Париже в конце января 1921 года нацелились почти на половину этой суммы. Ее следовало выплачивать ежегодно, начав с 2 миллиардов и увеличивая сумму до 6 миллиардов ежегодно в течение сорокалетнего периода.

Последовали интенсивные переговоры с Германией и международные конференции по вопросу определения окончательной суммы репараций. Сегодня каждому ясно, что репарационные требования являлись абсолютно абсурдными с точки зрения политической экономии. Однако в то время заинтересованные политики не имели реального представления ни о том, каким образом такие требования могли быть удовлетворены, ни о том, какие последствия могли вызвать попытки их удовлетворения.

В начале 1921 года, во время первого послевоенного посещения Парижа, я воспользовался возможностью поднять вопрос о репарациях — в частности, о возможности их экономической реализации — перед теми членами французского правительства, с которыми мне удалось встретиться, и среди них — перед министром финансов господином де Ластейри. Однако это не дало положительного результата. В конце концов репарации были определены на сумму в 120 миллиардов марок.