Чтение онлайн

Как уже говорилось в главе II, принципиальная установка Горбачева на вывод войск определилась еще в 1985 году, вскоре после его прихода к руководству партией и государством. Но при всей важности правильной, принципиальной установки в такого рода вопросах для ее претворения в жизнь требовались не менее правильные, скоординированные усилия многих ведомств и людей, а обеспечить это на практике оказалось отнюдь не простым делом.

Многое здесь упиралось в то, что при решении вопроса о выводе советских войск из Афганистана, против чего к этому времени прямо возражать никто не решался, требовалось ответить и на более широкий вопрос: каким мы хотим оставить Афганистан после вывода советских войск? А поскольку в этом — действительно небезразличном для Советского Союза — вопросе необходимого единства мнений и действий не было, то объективно это вело к затяжке и с выводом войск.

Во что выливалось отсутствие полного единства мнений по вопросу о будущем Афганистана, можно судить по следующим примерам.

Сообщая Наджибулле в декабре 1986 года о твердом решении советского руководства вывести войска из Афганистана в течение не более полутора–двух лет и ориентируя его в этой связи на форсированное осуществление политики национального примирения, М. С. Горбачев подчеркивал необходимость того, чтобы эта политика распространялась не просто на консервативные силы, но и на тех, кто с оружием в руках борется против властей.

Однако с благословения других советских представителей Наджибулла еще долго продолжал делать заявления такого рода: «Когда мы говорим о национальном примирении, мы имеем в виду, что на компромисс надо идти с теми, кто не выступает с противоположных позиций по отношению к НДПА». Ясно, что подобные разночтения, отражающие различия во мнениях советских руководителей по столь принципиальному вопросу, не могли содействовать национальному примирению.

Если М. С. Горбачев говорил, что ради национального примирения НДПА придется поделиться с другими политическими силами как минимум половиной реальной власти, то в последующих беседах Шеварднадзе с Наджибуллой эта мысль выхолащивалась, превращаясь в рекомендацию передать оппозиции половину не реальной власти, а министерских портфелей, к тому же полупустых, а то и совсем пустых, специально изготовленных для этой цели. Понятно, что очередь за такими портфелями не выстроилась; при таком подходе шансов на создание действительно коалиционного правительства не появилось.

Поддержав в конечном счете идею избрания Наджибуллы на пост президента Афганистана, М. С. Горбачев внушал Наджибулле мысль о важности того, чтобы само избрание его президентом было результатом компромисса и что для этого ему следует выступать в качестве национального лидера, а не руководителя НДПА. Однако опять–таки с благословения других наших товарищей Наджибулла незадолго до Лойа Джирги, созванной с этой целью в конце 1987 года, заявил, что считает «разумным решение о том, чтобы НДПА оставила за собой пост президента».

Внушая вновь Наджибулле мысль о важности того, чтобы Лойа Джирга отражала весь спектр политических сил Афганистана, М. С. Горбачев прямо спрашивал его, правильно ли он понимает Наджибуллу, что на Джирге будет выдвинуто 3–4 кандидата и в их числе он сам? На это последовал ответ: «Да, именно так». Однако после бесед с другими советскими представителями, опираясь на их разъяснения, афганский руководитель истолковал дело так, будто М. С. Горбачев вел речь не о необходимости того, чтобы кроме него баллотировались и другие кандидаты в президенты, а о желательности, чтобы его кандидатура была выдвинута не только НДПА, но еще какими–то организациями. К этому и свелось дело.

Такой разнобой в беседах советских руководителей с Наджибуллой по вопросам, связанным с будущим Афганистана, конечно, не способствовал скорейшему началу вывода оттуда советских войск.

Правда, поскольку вопрос об их выводе решался в рамках более широкого политического урегулирования, которое было предметом афгано–пакистанских переговоров под эгидой ООН при косвенном участии СССР и США, то не все здесь зависело от Москвы. А в Вашингтоне только после советско–американской встречи на высшем уровне, состоявшейся в Женеве в конце 1985 года, постепенно стали набирать силу так называемые «улаживатели» («dealers»), готовые способствовать выводу советских войск из Афганистана в рамках более широкого улучшения отношений между США и СССР.

Но окончательно они взяли верх над «кровопускателями» («bleeders»), которые считали выгодным для Запада удерживать советские войска там как можно дольше, только после вашингтонской встречи в верхах, состоявшейся в декабре 1987 года.

С того времени и начался заключительный этап интенсивной дипломатической и политической деятельности, обеспечившей подписание в апреле 1988 года женевских соглашений по Афганистану, что и позволило наконец вывести из этой страны советские войска. Об этом этапе, тоже сопряженном с немалыми сложностями, речь пойдет в следующей главе.

В предыдущих и в последующих главах мы рассказываем о военной политике и связанной с ней области внешней политики.

В то же время мы не можем совсем не касаться перестроечных процессов внутри нашей страны, в том числе хода демократизации и гласности.

Во–первых, потому, что демократизация и гласность стали главным средством, при помощи которого руководство КПСС и государства пыталось решать по существу все основные проблемы перестройки. Будучи ее активными сторонниками и участниками, мы, естественно, не можем обойти этот коренной вопрос.

Во–вторых, потому, что по мере продвижения перестройки вперед демократизация и гласность, а точнее, развернувшиеся под их прикрытием разрушительные процессы и идеологическая война против КПСС стали оказывать все большее влияние на внешнюю и военную политику.

Кроме того, трудно судить об основных проблемах, о которых идет речь в последующих главах книги, без учета особенностей появления и развития в нашей стране демократизации и гласности и сопутствующих им совершенно новых явлений в нашей жизни.

Как практически все советские граждане, мы оба положительно восприняли первые дуновения демократии и гласности.

До перестройки мы занимали достаточно высокое служебное положение и пользовались доверием со стороны руководства государства. Тем не менее и мы были крайне ограничены в публичном изложении своих взглядов. Практически каждое наше выступление в печати или на телевидении, на пресс–конференции подлежало согласованию и одобрению ЦК КПСС или работниками его аппарата.

Среди рядовых работников и низшего звена руководства аппарата ЦК находились такие ретивые деятели, которые редактировали тексты наших выступлений, будучи при этом гораздо менее подготовленными в деловом отношении.

Больше всего от этого страдало дело. Было нелегко оперативно изложить в печати или на телевидении свою позицию по вновь возникшей военно–политической проблеме, ответить на выступление того или иного лидера или военного руководителя Запада. Связь со средствами массовой информации была очень затруднена.

Для людей других профессий, особенно деятелей культуры, положение в этом смысле было еще. более угнетающим.

Начиная с 1986 года многое стало меняться. В средствах массовой информации стали высказываться живые мысли, самостоятельные мнения, независимые суждения. Появились острые критические выступления в адрес отдельных руководителей, партийных органов и ведомств. Под огонь критики попадали крупные недостатки нашей действительности и руководители, которые этого заслужили. В обществе стало свободнее дышать.