Чтение онлайн

При всей привлекательности идеи о том, что две влиятельные тенденции последнего времени – информационная революция и глобализация – на практике сводятся к одному и тому же, распространение рыночно ориентированной политики нельзя свести к технологическому детерминизму. Насколько компьютеризованным был Китай, когда Дэн Сяопин провел деколлективизацию сельского хозяйства и создал на побережье особые экономические зоны? Каким образом микропроцессоры повлияли на решение Маргарет Тэтчер не поддаваться шантажу профсоюза шахтеров? Интернет еще был смутной пентагоновской затеей, когда «чикагские мальчики» преобразили экономику Чили, а лейбористское правительство Новой Зеландии отказалось от протекционизма и заставило центральный банк заботиться о стабильности цен.

Противникам рыночных реформ очень выгодно распространенное мнение, что глобализация – это, в сущности, вопрос технологии. Такая интерпретация позволяет им избежать ответственности за провалы, которые и вызвали необходимость этих реформ. Критики – антирыночники делают вид, что события последних лет – это атака извне на систему государственного регулирования, а не реакция на внутренний крах самой этой системы. Они говорят, что до того, как микропроцессор выпустил джинна глобализации из бутылки, все шло хорошо. Но это объяснение не выдерживает критики, если знать, чту предшествовало глобализации.

Глобализация – это не технологический императив. По сути, это даже не совсем экономическое явление. В исторической перспективе ее следует понимать как событие главным образом политическое. С более широкой точки зрения глобализация – это одно из последствий краха старого идеала централизованного планирования и контроля и массового отречения от него. В частности, недавние крупнейшие успехи в международной экономической интеграции (сделавшие осмысленным разговор о подлинно глобальной экономике) пришли после крушения коммунизма и ряда этатистских режимов в развивающихся странах. Эти важнейшие политические преобразования устранили системы государственного контроля как внутри стран, так и на международном уровне, в результате чего несколько миллиардов человек включились в систему разделения труда теперь уже в планетарном масштабе.

В популярном представлении о глобализации все поставлено с ног на голову. Глобализация, утверждает расхожая мудрость, подрывает суверенитет. На деле, однако, цепь исторических причинно – следственных связей ведет в обратном направлении. Это государство отступило и освободило пространство для международных рыночных отношений. Причиной его отступления было не столкновение слепых экономических сил и не порыв либертарианского энтузиазма, а разочарование. Мечта умерла потому, что не оправдалась. Она обанкротилась как морально – в кошмаре своих тоталитарных воплощений, – так и экономически, утянув в трясину тяжкой нищеты и подвергнув бессмысленным лишениям миллиарды людей. Глобализация – это судорожное и мучительное пробуждение от грез.

Задача этой книги – выявить исторические корни глобализации. Я анализирую рост и падение старого порядка, крах которого расчистил путь для современной эры мировой торговли. Какие убеждения воодушевляли людей в минувшую эпоху доминирования государства? Что собой представляли господствовавшие в то время институты? Что питало рост этой эпохи и что спровоцировало ее распад? Почему старый порядок оказался несовместим с глобальным разделением труда?

Затем я исследую затянувшееся присутствие прошлого в современной мировой экономике. В какой степени антирыночная политика до сих пор тормозит и искажает экономический рост? Каким образом неуживчивое сосуществование старого и нового порождает нестабильность? Каковы перспективы продолжения рыночных реформ, сталкивающихся с арьергардным сопротивлением?

У нынешнего эпизода глобализации был предшественник, развитие которого оборвалось почти сто лет назад. В десятилетия перед Первой мировой войной промышленная революция сделала уровень международной экономической интеграции не только сопоставимым, но и в некоторых отношениях превосходящим наши достижения. В отличие от нынешней, в той первой глобальной экономике движущей силой действительно была технология. Политические условия становились все более враждебными, но снижение транспортных расходов и совершенствование средств связи раскрепостило общемировое движение товаров, услуг, капитала и людей в исторически беспрецедентном масштабе.

Но в конце концов победила политика. Впечатляющий рост богатства в период промышленной революции, ставший возможным благодаря децентрализованному процессу проб и ошибок, функционирующему в рамках рыночной конкуренции, был ошибочно истолкован как триумф централизованного контроля и планирования. Люди поверили, что новые гигантские промышленные предприятия демонстрируют превосходство консолидации и технократического контроля над хаотичной расточительностью рыночной конкуренции. Был сделан вывод, что логика индустриализации требует распространить рациональный характер организации и управления производством на все общество, – иными словами, что необходима социальная инженерия.

Эта трагическая ошибка породила социальное явление, которое можно назвать промышленной контрреволюцией, – атаку на принципы, которые создали технологическое общество и исполнили все, что обещали. Вера в технократический контроль, а особенно в необходимость передачи этого контроля государству, начала набирать силу около 1880 г. и с каждым годом постепенно укреплялась. В дополнение к тем бедам, которые эта вера наделала внутри национальных границ, ее фундаментальная несовместимость с либеральным международным порядком, сложившимся в XIX в., означала, что кто-то из них должен был уступить. Уступил либерализм.

В конце XIX в. все коллективистские движения пережили подъем, а либеральный космополитический идеал мира и свободной торговли уступил место мрачной и опасной идее «борьбы народов за существование». Хотя многие социалисты изображали из себя интернационалистов, между ориентацией на централизованное планирование и неприятием международных рынков существует естественная связь, и со временем эта связь восторжествовала. На более глубоком уровне как коллективизм, так и национализм предлагали комфорт групповой солидарности в период сильных социальных волнений и напряжений. Поэтому нет ничего удивительного в том, что эта пара образовала тандем.

Таким образом, в то время как технология расширяла границы международного разделения труда, политика толкала народы к протекционизму, империализму и милитаризму. Силы разрушения одержали верх, и трагическим результатом стала Первая мировая война. После войны предпринимались попытки восстановить прежнюю систему. Но послевоенная инфляция и государственный долг, а также новая политическая реальность социал-демократической и тоталитарной политики сделали невозможным возврат к довоенной стабильности. Наконец, Великая депрессия и порожденные ею конвульсии протекционизма обозначили конец старого либерального порядка. В то мрачное время действительно казалось, что будущий международный порядок может быть только тоталитарным.

После Второй мировой войны США, Западная Европа, а позднее и Япония начали движение вспять – к либеральному международному порядку. Но значительная часть мира осталась вне возрожденной международной экономики: коммунистические страны и большинство стран так называемого третьего мира проводили экономическую политику автаркии и изоляции. С победой промышленной контрреволюции изрядная часть населения мира оказалась исключена из международного разделения труда.

И лишь в последние пару десятилетий разочарования и неудачи истощили силу контрреволюционного импульса. И когда с открытием Китая, распадом советского блока и отказом многих развивающихся стран от политики «импортозамещения» чрезмерный государственный контроль отступил, рыночные связи начали восстанавливаться. Крах мечты о централизованном регулировании ознаменовал второе рождение глобализации.