Чтение онлайн

Хотя вера в централизованное планирование утратила свой утопический накал, ее последствия до сих пор с нами. В напряженной битве между возрождением рынков и мертвой хваткой промышленной контрреволюции победитель еще не выявлен. Назовем это борьбой между «невидимой рукой» и «мертвой рукой». Сковывая и деформируя рынки и социальное развитие, эта борьба временами провоцирует экономические потрясения. Вот почему глобализация представляет собой нестабильный и неровный процесс, характеризующийся внезапными и болезненными попятными движениями и неурядицами. Критики глобализации возлагают вину за нестабильность и искажения на вышедшие из-под контроля свободные рынки. Однако на самом деле причина возникающих проблем исключительно в сохранении антирыночной политики и институтов.

Как сторонники, так и противники глобализации сильно преувеличивают доминирование рыночных сил в современной мировой экономике. Централизованное регулирование производства и торговли – все еще широко распространенное и глубоко укоренившееся явление. В одних странах бывшего коммунистического блока в экономике по-прежнему доминируют предприятия государственного сектора, в других – влияние номинальной приватизации подрывается сохранением системы субсидий, известной как система «мягких бюджетных ограничений». В остальной части мира, а именно в Африке, на Среднем Востоке и в Юго-Восточной Азии, поразительно распространены регулирование цен и государственная собственность на средства производства – наиболее вопиющие формы государственного вмешательства в рыночную конкуренцию. Во всем мире подавление конкуренции продолжает уродовать энергетику, транспорт, сельское хозяйство, телекоммуникации (назовем лишь наиболее яркие примеры). На международном уровне протекционизм и противоречащие друг другу национальные системы регулирования создают труднопреодолимые препятствия для международной конкуренции.

«Мертвая рука» крепко вцепилась в самую сердцевину капиталистического рыночного порядка – в институты, аккумулирующие потоки сбережений и направляющие их инвесторам. Во всем мире эти институты характеризуются той или иной степенью сверхцентрализации и неадекватности стимулов. В большинстве стран децентрализованный доступ к капиталу через рынки акций и облигаций крайне ограничен, причем не только из-за прямых барьеров, создаваемых регулированием, но и в силу недостаточной правовой защищенности инвесторов. В результате главную роль в размещении капитала играют банки, поведение которых чрезвычайно политизировано, что неизменно ведет к самым плачевным последствиям. В бывших коммунистических странах банки зачастую не более чем «черная касса» умирающих государственных предприятий. В развивающихся странах регулирование процентных ставок и высокие резервные требования ограничивают приток средств в банковскую систему, а политическое вмешательство в решения о предоставлении кредитов гарантирует неэффективное использование и без того скудных ресурсов. Даже в развитых странах банковский сектор страдает из-за того, что правительство помогает банкротам, примером чему служат скандальная история с американскими ссудо-сберегательными организациями и катастрофически лопнувший «мыльный пузырь» в японской экономике.

Борьбу между «мертвой рукой» и «невидимой рукой» нельзя сводить к конфликту между правительством как таковым и рынками. Беда не в том, что государство не в меру активно, – оно одновременно делает и слишком много, и слишком мало. Корень многих проблем экономики развивающихся и посткоммунистических стран в том, что государство не в состоянии надежно защитить права собственности и обеспечить выполнение договоров, что следует расценивать как одно из наиболее тяжких наследий промышленной контрреволюции. Коллективистская экономическая политика породила раздутый сектор государственной экономики, ставший настоящим рассадником коррупции. Поддержка государством грандиозных проектов вызвала недостаток внимания к приземленным, но критически важным задачам развития дееспособных институтов рынка. Последствия такого пренебрежения ужасают: отсутствие стабильности и согласованности ожиданий относительно текущего и будущего распределения собственности основательно подорвало возможности долгосрочных инвестиций и развитие системы разделения труда.

Ложное противопоставление государства и рынка обнаруживается и в связи с вопросами «страховочной сетки» и социальной сплоченности. Критики глобализации доказывают, что давление конкуренции подрывает социальную защищенность людей, попавших в трудное положение. Но между открытыми рынками и здоровыми программами социальной защиты нет никакого внутреннего конфликта. На самом деле, чем богаче страна, тем больше она может вкладывать в разумные программы социальной защиты.

Современным программам социального обеспечения угрожают не внешние силы, а внутренние противоречия. Пронизанные патерналистским духом промышленной контрреволюции, они окончательно утратили дееспособность. В частности, старение населения богатых стран превратило их государственные пенсионные системы в фискальную бомбу с часовым механизмом. Бюджеты многих развивающихся стран также трещат под бременем чрезмерно высоких трансфертных платежей, которые к тому же слишком часто приносят выгоду довольно состоятельным членам общества за счет тех, кто больше всего нуждается в помощи.

А между тем значительная часть того, что проходит под вывеской социальной политики, есть не что иное, как неприкрытое вмешательство в рыночный процесс. Субсидии для нежизнеспособных государственных предприятий, упертый протекционизм, ограничение мобильности трудовых ресурсов привычно оправдывают необходимостью заботы о «социальной сплоченности». Однако это обман, причем довольно грубый. Политика, препятствующая конкурентному накоплению богатства во имя помощи малоимущим, лишь усугубляет проблему, которую намеревается решить. В условиях экономического застоя или грязной дележки общественного пирога, которого на всех не хватит, общество не может быть сплоченным. Просвещенная социальная политика должна исходить из принципа, что нужно научить людей приспосабливаться к изменениям, а не препятствовать последним.

Таким образом, глобализация – вещь куда более сложная, чем просто карикатура с подписью «Рынки йber ailes [2] ». Глобализация скорее представляет собой некомфортное сосуществование рынков и остатков коллективистской мечты, причем последние при каждом удобном случае всячески тормозят и мешают первым. Гремучая смесь растущей конкуренции и сопротивляющейся централизации чрезвычайно взрывоопасна, и время от времени катаклизмы неизбежны. Примером могут служить имевшие международный резонанс финансовые катастрофы 1990-х гг. в Мексике, России и странах Юго-Восточной Азии. Противники глобализации взваливают ответственность за эти события на бесконтрольное поведение рынков, но обратное намного ближе к истине.

Разумеется, если бы не либерализация международных финансовых потоков, ни одного из этих кризисов не случилось бы. Но источником проблем была не либерализация сама по себе. Посткоммунистические и развивающиеся страны, страдающие от нехватки финансовых ресурсов, отчаянно нуждаются в упрощении доступа к иностранному капиталу, без которого их рост может питаться только скудными внутренними ресурсами. Причина финансовых катастроф в том, что либерализация капитала не была дополнена другими рыночными реформами. В частности, огромную роль сыграло соединение искусственно завышенных валютных курсов и отсталого, крайне политизированного финансового сектора. Урок очевиден: глобализация – это не салонная игра. Это трудная борьба против упорно сопротивляющегося противника с неопределенным исходом.

Каковы перспективы борьбы между «невидимой рукой» и «мертвой рукой»? Можно ли рассчитывать на дальнейший прогресс либерализации? Или охватившие весь мир реформы последних двух десятилетий были своего рода Пражской весной, которую рано или поздно сметет восстановление антирыночной политики в виде регулирования движения капиталов, протекционизма, повторной национализации и т. п.?

Назвав антирыночные силы «мертвой рукой», я предвосхитил свой ответ: я считаю, что в долгосрочной перспективе будущее принадлежит либерализму. Поскольку коллективистский идеал централизованного общества мертв, осталась только одна жизнеспособная модель экономического развития – либеральная модель рынков и конкуренции. Поэтому лучше сказать, что борьба идет не между соперничающими идеологиями, а между тем, что есть, и тем, что работает. В этом случае защитники «мертвой руки» обречены на нескончаемые бои в арьергарде.

Влиятельные социальные группы, действующие в узкоэгоистических интересах, и простая инерция усложняют демонтаж дирижистекой политики. Поэтому легких побед не будет. Но, поскольку дисфункциональная политика регулирования и ограничений ведет либо к острым кризисам и крахам, либо к хроническому отставанию от более открытых стран, от государственных лидеров будут постоянно требовать действий. В кризисные моменты им придется выбирать между либерализацией и усилением интервенционизма. Нынешний интеллектуальный климат благоприятствует первой альтернативе.

Об этом можно судить по истории экономических кризисов последних двух десятилетий. Экономический крах чаще всего приводил к ускорению процесса рыночных реформ. Были исключения, например Россия (по крайней мере на короткое время), но, в целом, пострадавшие от кризисных явлений страны искали выхода на пути либерализма. А что им оставалось делать?

Однако у либералов мало оснований для торжества. Так называемые реформы слишком часто представляли собой нерешительные, нейтрализованные компромиссом полумеры. В то же время нищета и неразвитость значительной части мира создают огромные возможности для более быстрых, чем на Западе, «догоняющих» темпов роста, даже в условиях не самой лучшей государственной политики. Возможность ускоренного «догоняющего» роста в известной степени легитимизирует даже глубоко порочную политику и ослабляет стимулы для всестороннего реформирования.