Глобализация: повторение пройденного. Неопределенное будущее глобального капитализма
Шрифт:
Личный зонтик – это любимый образ отца, когда он говорит о прошлом, в котором каждый жил только для себя и своей семьи. В музее есть картина девятнадцатого века, на которой изображена толпа людей под дождем, и каждый прикрывает зонтом себя и свою жену, а стекающие с зонтов капли достаются идущим рядом. Отец уверен, что таким образом художник сатирически изобразил свое время {13} .
Сегодня Эдвард Беллами почти забыт, но в свое время его коллективистская утопия стала сенсацией. Опубликованная в 1888 г., книга «Глядя в прошлое» разошлась в сотнях тысяч экземпляров – небывалый в США успех со времен выхода в свет «Хижины дяди Тома». В стране возникли сотни «клубов Беллами»; набиравшее силу популистское движение многое позаимствовало из утопии Беллами {14} . Спустя годы идолы прогрессистов Джон Дьюи и Чарльз Бирд, независимо друг от друга составляя список самых влиятельных книг, опубликованных после 1885 г., поставили «Глядя в прошлое» на второе место – после «Капитала» Карла Маркса {15} .
13
Ibid., 112.
14
Arthur E. Morgan, Edward Bellamy (New York: Columbia University Press, 1944), 247, 275. Артур Морган, восторженный биограф Беллами, был еще и видным деятелем Нового курса. Будучи первым председателем Управления долины Теннеси, Морган попытался воплотить некоторые идеи Беллами на региональном уровне. Интересное описание карьеры Моргана см.: Thomas P. Huges, American Genesis: A Century of Invention and Technological Enthusiasm (New York: Penguin Books, 1989), 364–381; John M. Jordan, Machine-Age Ideology: Social Engineering & American Liberalism, 1911-1939 (Chapel Hill, N.C.: University of North Carolina Press, 1994), 243-247.
15
Erich Fromm, foreword to Bellamy, Looking Backward, v.
Такое влияние книги Беллами объясняется тем, что в ней была сформулирована и эффектно представлена новая яркая идея, которая тогда в той или иной форме захватила весь мир и преобразовала его. Смысл идеи заключался в том, что промышленная революция сделала и возможным, и необходимым революционное преобразование всего общественного устройства, состоящее в полной или частичной замене рынков и конкуренции централизованным регулированием всего и вся.
Вдохновленное этой идеей интеллектуальное и политическое движение возникло в последней четверти XIX в. и доминировало в мире первые три четверти XX в. Этот столетний исторический период хотя и состоит из весьма разнообразных и разнородных эпизодов, обладает, тем не менее, достаточной внутренней последовательностью и заслуживает отдельного названия. Наиболее подходящее, на мой взгляд, – эпоха промышленной контрреволюции {16} .
16
Термин «промышленная контрреволюция» принадлежит мне, но идея не нова. Например, лауреат Нобелевской премии по экономике Дуглас Норт объясняет рост коллективизма реакцией на стрессы и сложности индустриализации. См. Douglas С. North, Structure and Change in Economic History (New York: W.W. Norton & Company, 1981), 179–184. Сходным образом историк Теодор фон Лауэ считает фашизм и коммунизм «контрреволюцией» против западной модернизации [Theodor von Laue, The World Revolution of Westernization: The Twentieth Century in Global Perspective (New York: Oxford University Press, 1987), 60 – 79]. Кроме того, журналист Уолтер Липпман в незаслуженно позабытой полемике с «коллективистской контрреволюцией» диагностировал господствовавшую тогда веру в централизованный контроль (он и сам одно время был ее страстным сторонником) как бунт против присущей индустриальному обществу сложной системы разделения труда. «Промышленная революция, – писал он, – создала совершенно новый строй жизни, так что люди и сообщества утратили автономность и стали многообразно взаимозависимы, а изменения происходят не постепенно и безболезненно, а чрезвычайно динамично перетряхивают жизнь каждого человека. Никогда прежде столь огромным массам людей не приходилось так внезапно и глубоко менять жизненные ценности и привычки». Позднее он развил эту мысль: «На каждом очередном этапе революционных преобразований необходимо возникают сопротивление и протест. Они вызывают сопротивление и протест как «справа», так и «слева», иными словами, как среди тех, кто обладает властью и богатством, так и среди тех, кто ими не обладает….Хотя эти два движения ведут между собой отчаянную классовую борьбу, по отношению к великой промышленной революции современной эпохи они являются источником реакции и контрреволюции. Потому что в конечном счете оба эти коллективистские движения являются попыткой предотвратить с помощью какого угодно насилия последствия углубляющегося разделения труда» [Walter Lippmann, The Good Society (Boston: Little, Brown and Company, 1937), 165, 168].
Промышленная контрреволюция выступала под разными личинами, и ей удалось завладеть умами людей почти всех убеждений. Она объединяла сторонников враждующих политических течений: и левые прогрессисты, приветствовавшие принесенные индустриализацией социальные преобразования, и правые консерваторы, их страшившиеся, были едины в желании роста и усиления государства. Промышленная контрреволюция втянула в свою орбиту реформаторов и революционеров, верующих и антиклерикалов, общественных деятелей и крупных бизнесменов, рабочих и капиталистов. Она принимала самые разнообразные и причудливые политические формы: регулятивное государство благосостояния (welfare and regulatory state); смешанная экономика социал-демократов; ассоциативное государство под руководством бизнеса; кейнсианская «тонкая настройка»; «новое индустриальное общество» Гэлбрейта; осуществляющие модернизацию государства третьего мира, а также тоталитарные государства – коммунистические, фашистские и нацистские.
Позвольте мне с самого начала внести ясность. Я не пытаюсь преуменьшить реальные, а порой и очень значительные различия между политическими формами, которые я собрал вместе под общим именем. Любое утверждение, что все эти формы сводятся по существу к одному и тому же, будет грубым редукционизмом, искажением богатой и сложной исторической реальности. В частности, любое утверждение, что демократические и тоталитарные формы в каком бы то ни было смысле эквивалентны, является просто моральным уродством.
Я лишь утверждаю, что все эти формы имеют общее интеллектуальное происхождение. Промышленную контрреволюцию следует рассматривать как семейство интеллектуальных и политических движений. Так же как у одних родителей дети могут отличаться по своим практическим достижениям и моральному облику, так и страсть к централизации дает весьма пестрое потомство. Различие между этими потомками никак не станет меньше от признания того, что всех их объединяет нечто очень важное.
Название «промышленная контрреволюция» весьма уместно по двум причинам. Прежде всего, наблюдавшиеся в ходе исторического развития движения, объединяемые под этим общим названием, одновременно и вдохновлялись порожденными индустриализацией экономическими и социальными преобразованиями, и противились им. В США и Европе импульсы к централизации стали заметны в 1870-х гг. – как раз в тот момент, когда на сцене внезапно появилось современное технологическое общество. А в странах, позже вступивших на путь развития, идеологии, стремившиеся к централизации, почти повсеместно служили идейной базой модернизации.
Во-вторых, анализ показывает, что во всех этих движениях наличествует общая идейная основа – отрицание или умаление рыночной конкуренции в пользу централизованного регулирования, – представляющая собой прямую атаку на принципы общественного порядка, которые привели к процессу индустриализации и с безупречной точностью исполнили все, что обещали. Приверженцы контрреволюции, разумеется, считали иначе: они были уверены, что их политические программы и индустриализация движутся рядом на одной и той же исторической волне.
Промышленная контрреволюция была историческим явлением всемирного масштаба и эпохального значения. Чтобы воздать ей должное, требуется колоссальный объем исследований, что выходит за рамки данной книги и превышает способности автора этих строк. Здесь я в силах, в лучшем случае, лишь мельком обозначить несколько любопытных моментов, дающих некоторое представление о природе этого явления, о том, как оно возникло и как препятствовало и продолжает препятствовать формированию глобальной экономики.
Идея, породившая промышленную контрреволюцию, была в равной степени ответом на мольбы и эмпирической гипотезой. Она взывала к чему-то более глубокому, чем разум, обнажала в глубинах человеческой психики – в период невероятного смятения и напряжения – стремление к смыслу и общности.
Взгляните на историческую ситуацию, в которой происходила индустриализация. Королей низвергли с тронов или подчинили парламентам; знать лишилась титулов и власти; наука выбросила Землю из центра Вселенной, приписала человечество к миру животных и поставила под сомнение самые сокровенные религиозные верования. И, как будто этой атаки на извечные истины было недостаточно, был нанесен coup de grace [3] – возникло механистическое урбанизированное общество. Естественные, спокойные ритмы деревенской жизни уступили место лязгающему, подчиненному бою часов темпу города и завода; внезапно появились новые технологии, сверхъестественно могущественные и дьявольски разрушительные; посреди нужды и лишений возникали огромные состояния; сформировались новые социальные классы и вступили в борьбу за положение в обществе.
3
Смертельный удар (фр.). – Прим. науч. ред.
Неудивительно, что многие чувствовали себя потерянными: нет ни твердой почвы, ни ориентиров в бурно вздымающемся потоке. Лучшие умы XIX в. увидели в этом распаде общественных связей источник духовного кризиса своего времени: Фридрих Ницше заявил, что Бог умер, а Макс Вебер писал о «расколдовывании» общества. Карл Маркс, величайший из пророков промышленной контрреволюции, сумел с наибольшей ясностью установить связь между этим духовным кризисом и экономическими переворотами своего времени. Как написали они с Фридрихом Энгельсом в этом захватывающем дыхание пассаже из «Манифеста коммунистической партии»:
Беспрестанные перевороты в производстве, непрерывное потрясение всех общественных отношений, вечная неуверенность и движение отличают буржуазную эпоху от всех других. Все застывшие, покрывшиеся ржавчиной отношения, вместе с сопутствующими им, веками освященными представлениями и воззрениями разрушаются, все возникающие вновь оказываются устарелыми, прежде чем успевают окостенеть. Все сословное и застойное исчезает, все священное оскверняется… {17} [4]
17
Маркс К., Энгельс Ф. Манифест коммунистической партии. M., 1970. // Маркс К., Энгельс Ф. Собр. соч., 2-е изд. Т. 4. С. 427. Увлекательнейший анализ кружащего голову и возбуждающего потока современности см. в: Marshall Berman, All That Is Solid Melts Into Air: The Experience of Modernity (New York: Penguin Books, 1988 [1982]). Книга не только вынеслав заголовок фразу из процитированного отрывка, но еще и содержит весьма поучительную главу об отношении Маркса к модернизации.
4
Автор пользуется английским переводом, в котором последнее предложение передано следующим образом: «All that is solid melts into air, all that is holy is profaned…» («Все прочное тает в воздухе, все священное оскверняется…»). Далее автор неоднократно пользуется метафорой из английского текста, которой нет в каноническом русском переводе и которая не вполне соответствует немецкому оригиналу. – Прим. науч. ред.
Огромные успехи различных движений промышленной контрреволюции, особенно самых радикальных, в немалой степени были обязаны тому факту, что предлагали несомненное противоядие от раздражающей, мучительной неопределенности мира, где «все прочное тает в воздухе». В частности, они предлагали модель социальной организации, восстанавливавшей на национальном или общемировом уровне простоту, сплоченность и определенность сельской жизни.
Роберт Нисбет в новаторской книге «В поисках общности» определил рост коллективизма в нашу эпоху как попытку воссоздать с помощью государства утраченное чувство общности, существовавшее ранее. «Величайшая привлекательность тоталитарной партии марксистского или любого другого толка, – пишет Нисбет, – лежит в ее способности дать чувство моральной сплоченности и принадлежности к общине тем, кто в той или иной степени оказался жертвой чувства выключенности из обычных каналов связи с обществом» {18} .
18
Robert Nisbet, The Quest for Community: A Study in the Ethics of Order & Freedom (San Francisco: Institute for Contemporary Studies Press, 1990 [1953]), 32.