Чтение онлайн

— 'Что, больно выскли? — съ участіемъ спрашивали школьники у Калинина по уход Гро.

— Не знаю; меня маленькаго много драли, такъ я привыкъ, — съ убійственною грустью отвтилъ Калининъ и уткнулся въ книгу.

Сколько ни старались съ нимъ заговаривать товарищи, онъ не отвчалъ и какъ будто боялся заговорить. Блдность его не проходила во весь вечеръ, и онъ часто лихорадочно вздрагивалъ.

На другой день онъ былъ тмъ же веселымъ и беззаботнымъ школьникомъ и на двор, сидя на бревн; распвалъ русскія псни, лаская любимца-мальчугана. Но дло было сдлано, онъ выдался изъ толпы товарищей, ему удивились, его ругали, но, главное, — о немъ говорили. Розепкампфу вдругъ вздумалось съ нимъ сойтись. Но на первыхъ словахъ ихъ бесда прервалась замчаніемъ Калинина:

— Ты какой-то злющій, чортъ тебя знаетъ.

Съ этими словами Калининъ отвернулся: отъ Розенкампфа и, крикнувъ ребятишкамъ: «кто догонитъ Калинина?» — побжалъ. Бготня и возня на двор началась страшная, и громче всхъ голосовъ гремлъ голосъ Калинина.

Розенкампфъ грустно задумался и долго молча сидлъ на двор, опустивъ голову и чертя палкою по земл…

Я не знаю, о чемъ думалъ мой другъ, но, когда онъ всталъ, то я увидлъ на песк нсколько разъ написанное слово: злющій…

Я въ т времена не задумывался надъ подобными поучительными событіями; зато я задумывался надъ другими, касавшимися лично меня и моей семьи. Мн приходится еще разъ нь этой части моей исторіи вывести бабушку и дядю. Эти люди уже не подавали никакой надежды на полезную общественную дятельность, они, видимо, не могли ничего ожидать въ будущемъ; но они, все-таки, ожидали, волновались, совались изъ стороны въ сторону и длали видъ, будто ихъ роль еще не кончена, и имли сильное поползновеніе сдлаться героями отдльной комедіи. На бломъ свт много такихъ заштатныхъ актеровъ; они мшаютъ дйствительно играющимъ свои роли артистамъ, путаютъ ихъ, толкаютъ, а иногда просто загородятъ ихъ своими спинами и за нихъ расшаркиваются и раскланиваются передъ публикой. Вредны эти личности, а что станете вы съ ними длать? Въ роман авторъ можетъ ихъ уморить скоропостижною смертью, а въ жизни этого не сдлаешь, не совершивъ преступленія, грозящаго прогулкою въ Сибирь; потому-то и мн приходится говорить въ моей исторіи о заштатныхъ актерахъ до тхъ поръ, покуда они живутъ, и чувствуется на мн ихъ вліяніе.

Отецъ и мать жили попрежнему тихо и однообразно; но не такъ жили дядя и бабушка.

Читатель долженъ помнить, что мое описаніе дядиной личности остановилось на томъ, что его выскъ князь Тресково-Обуховъ. Черезъ два года дядя, съ помощію денегъ, выдержалъ гимназическій экзаменъ и въ теченіе нсколькихъ лтъ мечталъ сдлаться учителемъ русской словесности. Въ т времена у насъ большая часть юношей, начитавшихся русскихъ журналовъ и потому считавшихъ себя передовыми людьми, думала сдлаться учителями русской словесности: предметъ казался имъ легкимъ. Вызубривъ адресъ-календарь русскихъ писателей, составленный Гречемъ, они могли ораторствовать, сколько душ угодно, и открывать міру разные современные взгляды, плохо понятые и легко понадерганные изъ критическихъ статей, стоившихъ ихъ авторамъ усидчиваго труда, здоровья и часто очень непріятныхъ объясненій по поводу какой-нибудь лишней истины. Юноши понимали, что посл Колумба легко открыть Америку, и брались за этотъ трудъ. Дядя тоже перечитывалъ журналы, здилъ на лекціи разныхъ профессоровъ; грезилось ему, что и самъ онъ будетъ профессоромъ. Публичныя лекціи, толпы слушателей, рукоплесканія, слава, изданіе его портрета и тому подобныя прелести являлись въ его грёзахъ; но грёзы такъ и остались грёзами; горячка скоро охладилась предстоящимъ трудовъ, и дядя сталъ ругать профессоровъ Выздоровленіе его отъ горячки случилось въ то время, когда я поступилъ въ N-скoe училище и въ душ проклиналъ науку.

— Отъ лекцій нашихъ профессоровъ мертвечиной пахнетъ, — говаривалъ при мн дядя моему отцу. (Дядя правду говоритъ, думалось мн, отъ нашихъ учителей тмъ же воняетъ). — Они заражаютъ своею гнилью молодые здоровые организмы, длаютъ изъ нихъ мертвецовъ, безсмысленныя машины, точно такія же, какъ они сами. При настоящемъ положенія нашей науки ее нельзя любить, она длается пугаломъ (Точно пугаломъ, — мысленно соглашаюсь я съ дядей и удивляюсь его уму). — Ее еще можетъ переварить неопытный молодой умъ, воображающій, что корень всякаго ученія горекъ, но плоды его сладки, но мы, — neas antres, — богатые житейскимъ опытомъ, знаемъ, что и плоды-то не сладки у насъ; простора нтъ для ихъ созрванія. Видно, приходится покориться своей судьб и, склонивъ голову, уступить общественному косннію!

Но вотъ отецъ поднимаетъ свою голову, склоненную надъ работою во время рчи дяди, и говоритъ съ горькою насмшливостью:

— Легкое ваше дло, господа сятели! — и снова наклоняется къ работ, вбиваетъ гвоздики, сглаживаетъ ихъ верхушки напилкомъ.

— Попробуй! — отвчаетъ дядя. — Теб хорошо съ твоими узкими, мщанскими — извини за выраженіе — взглядами на міръ; ты, какъ кротъ, зарывшись въ своей подземной нор, всмъ доволенъ, потому что ты сытъ, одтъ и въ тепл. Мн этого мало! Если бы ты чувствовалъ всю пошлость, всю гадость нашей общественной жизни, служебныхъ отношеній, чиновничьей дятельности, — и ты заговорилъ бы то же, что говорю я.

— Говорить легко, работать трудно.

Отецъ оставляетъ напилокъ и прямо глядитъ на дядю.

— Вдь ты на вс гадости смотришь отъ нечего длать и радъ переворачивать разную дрянь, — это легко. На это стало бы и моего мщанскаго ума. Попробуй самъ послужить и остаться чистымъ, и показать грязи, что она грязь… Послужи и…

— «Служить бы радъ — прислуживаться тошно».

— Значитъ, совсмъ не надо служить? Хороша логика, только съ нею не много добра сдлаешь, — смясь, отвчаетъ отецъ и начинаетъ невжливо стучать молоткомъ, чтобы прекратить разговоръ.

Дядя кусаетъ губы.

«Зачмъ же онъ не возражаетъ отцу?» — размышляю я, и мн длается досадно на дядю, что онъ сконфузился, я даже начинаю краснть за него. Мн непонятно, что онъ говорилъ пошлости. И сколько подобныхъ пошлостей слышалъ я потомъ отъ нашихъ паркетныхъ болтуновъ!

Глядя на лицо дяди, можно было ему дать не боле двадцати-пяти или тридцати лтъ; глядя на его фигуру, легкую походку, можно было принять его за восемнадцатилтняго юношу. Душа у него была младенческая, онъ былъ неопытенъ въ житейскихъ длахъ, и ловкіе люди надували его легко; если надувательство открывалось, то дядя кричалъ о безнравственности и испорченности людей, но опытне и осторожне не длался. О своей будущности онъ не думалъ, хотя она была очень непривлекательна. Онъ безпечно жилъ на бабушкинъ счетъ, и если не было денегъ, то говорилъ, что ихъ надо достать. Нсколько вечеровъ въ недлю онъ проводилъ въ квартир одной небогатой дворянки-швеи, которую онъ развилъ до того, что ей пришлось работать и на себя, и на грудного младенца. Дядя удивился скорости и плодамъ развитія своей Настеньки и утшалъ бдняжку общаніемъ жениться на ней, Хотя женитьбу онъ называлъ «роспискою людей въ своей втрености и подлости». Настенька врила его словамъ и души не слышала въ своемъ учител-друг. Оба играли ребенкомъ, какъ куколкой, не думая, что ожидаетъ его въ жизни, и очень плакали, когда онъ умеръ…

Между тмъ, бабушкины средства къ жизни увеличивались. Одинъ изъ князей Тресково-Обуховыхъ сдлался начальникомъ какого-то благотворительнаго учрежденія; онъ веллъ бабушк подать просьбу о вспомоществованіи и выдалъ двсти рублей, общая сдлать то же и въ слдующій годъ. Изъ этого же благотворительнаго учрежденія получали вдовы бдныхъ чиновниковъ по 5 рублей пособія, и такимъ образомъ бабушка поглощала деньги, назначенныя на вспомоществованіе сорока бднымъ женщинамъ, не имвшимъ счастія родиться княжнами Тресково-Обуховыми. Ни дядя, ни бабушка не видли тутъ безнравственности. Кром этихъ денегъ, бабушк стали выдавать пенсію, по завщанію одного изъ наслдниковъ ея дяди, вельможи N, давно окончившаго смертію годы земного странствованія. Бабушка зажила широко, стала рже обдать у васъ и чаще брала меня къ себ. Теперь она была въ состояніи нанимать извозчичью карету и въ ней длать визиты своимъ дальнимъ и ближайшимъ родственникамъ, гд ее называли: princesse. Ея родственники уже были не такъ надменны и недоступны, какъ прежде; спала съ нихъ спесь и опустились крылья; они справляли поминки своихъ собственныхъ похоронъ.

Въ обществ вяло новымъ духомъ, люди стараго времени переставали играть въ немъ главную роль: какъ соръ, выметались они изъ разныхъ должностей и затворялись въ своихъ углахъ. Ругая новое племя людей, называя его племенемъ холоповъ, они рады были каждому лишнему человку, готовому слушать ихъ дкія выходки. Въ эти-то берлоги отжившихъ свой вкъ людей здила бабушка, возила туда и меня. Мрачно смотрли комнаты съ тяжелой мебелью, съ полуопущенными блыми шторами и штофными занавсками-драпри. Изъ-за шторъ иногда вдругъ пробивался смлый, яркій лучъ солнца и ударялъ тонкою, какъ игла, стрлою, въ какой-нибудь портретъ стараго и угрюмаго господина, какъ будто пронзая этою яркою стрлою свта и безъ того отжившаго и убитаго старца. «Петръ! опустите совсмъ шторы!» — волновались барыни-старухи; шторы опускались, и комната наполнялась блесоватымъ полусвтомъ: такой свтъ окружаетъ корабль въ туманное іюльское утро и сжимаетъ сердце непонятнымъ и страннымъ чувствомъ боязни, путешественникъ дале борта корабля не видитъ ничего, ни моря, ни неба, ни бгущихъ вблизи судовъ, и между тмъ кругомъ его не тьма, а свтъ, и чувствуется, гд-то далеко уже сверкаетъ яркое, горячее солнце…

Были въ этихъ жилищахъ и дти; это были сироты-родственники отжившихъ своа вкъ людей, воспитывавшіеся въ Пажескомъ корпус, потомъ дти темнаго происхожденія, чьи-то незаконнорожденные сыновья, пріемыши и воспитанники, росшіе въ богатыхъ хоромахъ, вдалек отъ Божьяго свта, въ барскихъ привычкахъ. Я игралъ одну роль съ послдними; иногда иной пажикъ спрашивалъ меня:

— Гд служитъ твой отецъ?

— При двор,- отвчалъ я и уже начиналъ краснть.

— А какой у него чинъ? — продолжалъ допросчикъ.

Я готовъ былъ заплакать и никакъ не ршался сказать правду; я уже стыдился званія своего отца и глупо лгать, отвчая:

— Не знаю.

Кругомъ меня назывался смхъ; пріемыши длали то же (впрочемъ, они часто и въ самомъ дл не знали своихъ отцовъ, но надо мной смялись и они). На моихъ глазахъ дрожали крупныя слезы.

— Ma tante, ma tante, какой онъ смшной! — кричатъ пажъ, таща меня въ кабинетъ своей важной тетушки. — Онъ не знаетъ, какой чинъ у его отца, онъ…

— Тише, тише, — говорила тетушка, понюхивая склянку съ какимъ-то спиртомъ:- вы, Леонидъ Николаевичъ, ведете себя неприлично; у меня посл каждаго праздника два дня болитъ голова отъ вашихъ криковъ. Я перестану васъ брать изъ корпуса. Извольте идти въ свою комнату я не показывайтесь ко мн, покуда я васъ не позову. Allez!