Чтение онлайн

— Что, сынушка, выучилъ урокъ? — весело спрашиваетъ меня отецъ.

— Нтъ, — очнувшись, отвчаю я сконфуженнымъ голосомъ.

— О чемъ же задумался? — уже заботливо говорятъ отецъ, и я знаю, что въ его голов промелькнула мысль: здоровъ ли онъ, не нужно ли ему чего?

Сейчасъ его рука пощупаетъ вою голову: не горяча ли?

— Я твердилъ слова на память, — начинаю я лгать своему доброму, чудесному отцу я поспшно наклоняюсь къ книг, чтобы скрыть яркій румянецъ стыда, а въ голов мелькаетъ мысль: какой я лгунъ! какой я лнтяй! Завтра Рейтманъ придетъ въ классъ, и я не буду знать урока. Онъ меня оставитъ до семи часовъ въ школ; вс будутъ смяться, когда онъ станетъ мн уши драть. Больше всхъ посмется Розенкампфъ, онъ мн рукою носъ сдлаетъ, длинный носъ…

И снова я готовъ замечтаться по поводу длиннаго носа, я уже протянулъ въ ум до безконечности слово длинный и, кажется, соображаю, какъ онъ будетъ длиненъ… Но вотъ отецъ роняетъ на полъ рубанокъ. Я вздрагиваю и, какъ испуганныя птицы, Богъ всть куда, несутся мои дтскія сонныя грезы; глаза приковываются къ книг.

Много силъ, много даромъ потраченнаго времени потребовалось для того, чтобы побдить не въ мру развитое воображеніе, чтобы твердо преслдовать одну цль: учиться. Сколько наказаній, брани вынесъ я отъ учителей, сколько разъ рыдалъ я отъ боли въ надранныхъ до крови ушахъ, а когда меня выскли за лность… разв думалъ я пережить этотъ день!.. Я кусалъ себ руку во время зубренья уроковъ, чтобы эта боль мшала мн мечтать о постороннемъ… Правда, я уже въ март мсяц того же года былъ третьимъ ученикомъ въ класс, но чего мн это стоило! Господи, чего мн это стоило! Какую страшную борьбу выдержалъ я, и только и есть въ ней отраднаго то, что я понялъ силу своего характера Но для чего развивали мое воображеніе? Для чего развиваютъ его во всхъ дтяхъ?

Родится и растетъ почти половина всхъ бдныхъ дтей нашей матушки Россіи въ душныхъ городахъ, гд служатъ ихъ отцы-труженики, не видятъ они природы, оживляющей все существо человка и отрезвляющей его умъ, разсказываютъ имъ волшебныя скажи, пріучая ихъ умъ создавать несуществующіе міры съ большеголовыми карлами, разъзжающими подъ шапкою-невидимкою на коврахъ-самолетахъ, на крылатыхъ волкахъ, говорятъ дтямъ о серебряныхъ деревьяхъ съ золотыми плодами, объ Иван-царевич, спасающемъ изъ терема Кащея Безсмертнаго красавицу Царь-двицу и въ то же время баюкаютъ ихъ, полусонныхъ, пснею: «вырастешь большой, будешь въ золот ходить». И вотъ грезится ребенку, что и онъ счастливый и всесильный Иванъ-царевичъ, что и у него коверъ-самолетъ и шапка-невидимка, и весело ребенку… Чудныя сказки! знакомятъ он человка съ могучей народной фантазіей, не не дай. Богъ никому испить одуряющаго вина, не отвдавъ свжей ключевой воды, познакомиться прежде со сказкою, чмъ съ природою и дйствительною жизнью. Въ сказкахъ поэзія, но она слишкомъ бьетъ въ глаза, ослпляетъ ихъ и посл нея трудно трезво глядть на міръ и понимать его дйствительную красоту, понимать, что желтый листъ, трепещущій на втк въ позднюю осень, въ тысячу разъ красиве неподвижныхъ серебряныхъ листьевъ и золотыхъ плодовъ, что простая и дымная изба мужика съ его трудовой жизнью въ милліонъ разъ занимательне и ярче всхъ похожденій по воздуху небывалыхъ героевъ. И тотъ, кто въ дтств былъ убаюканъ этими волшебными сказками и снотворными пснями, можетъ-быть, во всю жизнь будетъ повторять изношенную и затертую слезливыми поэтами фразу: «наша безцвтная жизнь, нашъ холодный міръ!»

Въ семь мсяцевъ, невдомой постороннимъ людямъ, внутренней борьбы я пересталъ играть въ лапту и въ городки; два часа обденнаго времени употреблялись мною на ученье, и ихъ мн было мало, я едва справлялся съ приготовленіемъ уроковъ. Посреди шумной и беззаботной толпы школьниковъ, я снова былъ одинокимъ и тоскующимъ ребенкомъ, медленно побждалъ я себя, и когда побда была одержана, когда ученье пошло легко, тогда я не зналъ, куда дть два часа свободнаго времени; играть на двор я отвыкъ и не понималъ, что игра можетъ разсять и заставить забыть пережитое время. Я сильно скучалъ, въ душ было какое-то утомленіе и раздражительность, мн часто хотлось плакать. Между тмъ и время сдлало свое дло. Ребенокъ тмъ веселе, чмъ больше у него товарищей, но какъ только начинаетъ онъ переходить къ юности, то тотчасъ же является у него потребность найти одного человка и назвать его другомъ, быть всегда вмст съ нимъ, жить душа въ душу до тхъ поръ, покуда де придетъ новая степень развитія, когда другъ длается снова товарищемъ, и на его мсто является женщина. Я вступилъ во второй періодъ развитія, періодъ стремленія къ чистйшей и искренней дружб. Это самая поэтическая пора человческой жизни; чисты и безкорыстны въ это время вс наши стремленія; оно продолжается отъ одиннадцати лтъ до шестнадцати, иногда до восемнадцати. Жалки люди, рано очерстввшіе и не испытавшіе на себ прелести этого періода. Друга по сердцу я еще не находилъ…

Былъ ясный апрльскій день; воздухъ, еще не совсмъ теплый, согрвался яркими лучами солнца; на двор дотаивалъ послдній снгъ, и мутными волнами съ веселымъ шумомъ бжали и стекались въ канавку ручьи воды; различные звуки ясне и громче раздавались въ воздух и замарали такъ медленно, какъ будто желали доставить человку удовольствіе вполн насладиться гармоніей говорливой городской жизни, посл нсколькихъ мсяцевъ глухой, безотвтно поглощающей звуки зимы. На школьномъ двор весело играли ребятишки, шлепая по грязи и выбрызгивая ногами во вс стороны мутную воду, собравшуюся въ канавкахъ. Я сидлъ опять, какъ въ первый день моего поступленія въ школу, на ступеньк училищнаго крыльца, уперся локтями въ колни и опустилъ на руки голову.

— Отчего ты не играешь? — спросилъ меня Розенкампфъ, подходя ко мн.

— Вы знаете, что я никогда не играю, — отвчалъ я, не поднимая головы.

— Такъ ходилъ бы съ кмъ-нибудь по двору, одному сидть скучно.

— Съ кмъ же ходить? вс играютъ.

Я поднялъ голову и посмотрлъ на Розенкампфа; у него было въ эту минуту доброе, ласковое лицо.

— Пойдемъ со мною.

— Пойдемте.

Я всталъ.

— Да для чего ты говоришь мн: вы?

— Вы старшій ученикъ въ класс, и вамъ вс обязаны говорить: вы.

— А ты говори мн: ты, потому что я тебя люблю, — сказалъ Розенкампфъ, и въ первый разъ на его блдныхъ щекахъ я увидлъ легкій румянецъ.

Мы взялись подъ руки и пошли ходить по двору; я нашелъ друга.

— Отчего ты почти годъ не хотлъ подружиться со мною? — спрашивалъ я своего перваго друга.

— Оттого, что я не зналъ, какъ ты будешь вести себя и учиться; вдь пьянюшка-Саломірскій навязываетъ мн въ друзья каждаго новичка.

— Значитъ, ты не хочешь длать по его?

— Какой ты смшной! Разв можно со всякимъ дружиться? — Одинъ изъ друзей, данныхъ мн Саломірскимъ, былъ Онуфріевъ; на третій же день онъ укралъ у меня книгу.

— Ты пожаловался на него?

— Нтъ, я только перестать говорить съ нимъ и стать беречь свои вещи.

— Теб сколько лтъ?

— Двнадцатый; я старше тебя, да это все равно. — Что ты длаешь дома, когда нтъ уроковъ?

— Рисую, а нтъ такъ слушаю, какъ моя бабушка исторіи разсказываетъ.

— Что же она разсказываетъ?

— Теперь про Малекъ-Аделя и Матильду разсказываетъ; это есть такая хорошая исторія, — и я началъ разсказывать хорошую исторію.

Розенкампфъ слушалъ со вниманіемъ и сказалъ, что онъ такой книги не читалъ, а что онъ читалъ «Донъ-Кихота».

— А еще что ты читалъ?

— Больше ничего не читалъ. Книги для дтей скучно читать, мн и здсь надоли ребятишки, я вдь ихъ очень не люблю.

— Отчего же ты не любить ихъ?

— Такъ, я никого не люблю. Только Мейера люблю, онъ такой жалкій, и тебя теперь люблю.

— За что же ты меня любишь?

— Потому что ты всегда одинъ и скучаешь.

Этотъ невыдуманный разговоръ пустъ и похожъ на разговоры, происходящіе въ повстяхъ для дтей: вы, Петя, умный мальчикъ, и потому я съ вами буду друженъ, говоритъ въ повстяхъ для дтей одинъ ребенокъ, и другой ему отвтствуетъ: мн очень пріятно быть нашимъ другомъ, Коля, потому что вы благотворительный мальчикъ. — Я согласенъ, что это разговоры безжизненные, и что не такъ должны бы говорить дти! Но въ томъ-то и бда, что они говорятъ въ нашихъ городахъ именно этимъ мертвымъ языкомъ, и никто не знаетъ, какія чувства прикрываются этими бездушными фразами.

Мн, по моему положенію въ свт, пришлось близко взглянуть на дтей. Въ первые дни знакомства со мною, почти каждый ребенокъ являлся передо мною куколкою на пружинк, заведенной родителями, безъ чувствъ, безъ мыслей, всегда готовый проплясать на какой угодно проволочк приличный его возрасту танецъ. Я старался расшевелить истуканчиковъ и, посл долгихъ усилій, мн всегда удавалось увидать въ нихъ живое, своеобразное, характерное существо. Теперь я не поврю никому, кто проповдуетъ: «какой у дтей характеръ, какія у нихъ чувства! Это пустые капризы, мелкія безслдныя прихоти, они проходятъ талъ же скоро, какъ высыхаютъ дтскія слезы. Дти — безцвтный воскъ». Такъ, милостивые государи, дитя — воскъ, но не безцвтный, не одинаково гибкій. И знаете ли вы, что эти слезы, пролитыя въ дтств, смываютъ вс благіе порывы въ человк, что ни въ одномъ взросломъ не оставляютъ он такихъ слдовъ, какіе оставляютъ въ ребенк; он изсушаютъ, очерствляютъ его, убиваютъ въ немъ постепенно вру въ добро, длаютъ его сначала врагомъ грубой няньки, озлобленныхъ товарищей, глупыхъ учителей, и потомъ врагомъ каждаго человка-собрата, и осаждаютъ за дн его души все накипающее горе, доводятъ его до безотраднаго состоянія, когда человкъ говорить: «что за дло другимъ до моего горя? они его осмютъ», и говорить онъ это съ сожалніемъ, что не фразерство, не ломанье актера, но вся сущность нашихъ человческихъ отношеній выработала въ его ум эту безотрадную мысль.

Помню я, какъ будто случай былъ вчера, когда меня пригласили учить двнадцатилтняго мальчика; рекомендовали мн его за лниваго, упрямаго и злого ребенка. Ни того, ни другого, ни третьяго не могъ я замтить въ его задумчивомъ, но не сонливомъ лиц и въ его большихъ карихъ глазахъ. Я началъ учить; однажды прихожу на урокъ, мн говорятъ, что мой ученикъ заупрямился, разозлился, и нтъ возможности вытащить его изъ спальни; попросили меня подождать, покуда съ нимъ справятся. Я слъ въ гостиной, спальня была рядомъ, оттуда долетали до меня рыданія и звуки пощечинъ и толчковъ въ спину; я сидлъ, какъ на угольяхъ, наконецъ, среди рыданій я ясно услышалъ слова: «не мучьте вы меня ради Бога, убейте лучше разомъ!» Я не выдержалъ, позвалъ хозяйку дома и попросилъ у нея позволенія войти въ спальню. «Войдите, — отвчала мать ребенка, — но вашъ трудъ будетъ напрасенъ: въ немъ сидитъ демонъ упрямства и злости». Я вошелъ въ спальню и затворилъ за собою дверь. Ребенокъ сидлъ въ углу, положивъ голову на столъ и обвивъ ее руками. Я сталъ его уговаривать и ласкать, просилъ его разсказать встревожившую его исторію, общалъ заступиться за него, быть его другомъ. Онъ взглянулъ на меня, какъ бы желая увриться, правду ли я говорю: «Вы добрый! — заговорилъ онъ:- меня здсь цлыми днями дразнятъ и злятъ братья и сестры, потомъ жалуются на меня матери, она меня начинаетъ бить и разсказываетъ про меня отцу, и онъ сердится, ставитъ мн въ примръ братьевъ и сестеръ, а вдь я знаю, что они не его дти!» Меня, какъ громомъ, поразила эта фраза. «Спасите меня, не позволяйте имъ меня мучить!» — говорилъ мальчуганъ и прислонился ко мн головою и тихо-тихо плакалъ. Черезъ полчаса я уже давалъ ему урокъ, черезъ годъ онъ былъ однимъ изъ лучшихъ моихъ учениковъ и самымъ послушнымъ сыномъ, хотя мать, женщину, плохо скрывавшую свое легкое поведеніе, онъ не любилъ и не уважалъ, но это зналъ только я. Такія драмы происходятъ часто въ душ дтей, говорятъ же дти, прилично-благовоспитанно, по дтскимъ книжкамъ. Родители средняго и высшаго сословія городскихъ жителей заботятся только объ отсутствіи мщанскихъ манеръ, объ умньи держать себя, о прилизанной выдержк ребенка. Радъ бы онъ безцеремонно покричать, похохотать во все дтское горло, побороться со своимъ другомъ, повозиться съ нимъ на полу, но старается подавить въ себ проявленіе этихъ желаній, потому что ужъ слишкомъ привыкъ въ выдержк, слишкомъ благовоспитанъ. Чопорно, съ гусиной важностью выступаютъ эти дти даже по тротуарамъ главныхъ городскихъ улицъ, одтыя или въ затйливо-шутовской нарядъ, или во фрачекъ и пальто послдней моды; выглядятъ они шутами и карлами и, выдерживая свои роли, притворяются, ведутъ умные разговоры, утшая своею благовоспитанностью франтоватую maman; грустно глядятъ они на играющихъ въ снжки уличныхъ мальчишекъ, но и этой грусти не высказываютъ другъ другу; они уже стыдятся и знаютъ безполезность высказыванія своихъ чувствъ. Бдныя, несчастныя дти!