Чтение онлайн

Дти притихали, а пажикъ, попавшій подъ опалу, уходилъ изъ кабинета разгнванной старухи, но не въ свою комнату, а въ двичью, гд уже вс знали, что Леонидъ Николаевичъ уметъ шутить вольныя шутки…

Старые люди часто длали дтскіе балы, бабушка привозила меня на нихъ, и, закруженный танцами, я совершенно забывалъ, что не здсь мое мсто, что я пирую не на своемъ пиру, пожимаю руки и обвиваю своею рукою дтскія таліи, до которыхъ не долженъ бы и дотрогаться. Бабушка заказывала мн новыя курточки, одвала меня, какъ куколку, мн было весело, я былъ счастливъ. Такъ же веселы и счастливы были и другія дти темнаго происхожденія, появлявшіяся на этихъ балахъ… А знаете ли вы, читатель, что сдлало изъ нихъ это воспитаніе? Одни сдлались взяточниками и казнокрадами, желая вести роскошную жизнь, другія вышли ни на что не годными, заденными воспитаніемъ пьянчужками съ горя, третьи угодили въ солдаты во время рекрутскаго набора, четвертые лишили себя жизни, считая ее за невыносимое бремя, и только немногимъ, могучимъ и здоровымъ натурамъ, удалось спасти себя, сбросить все привитое воспитаніемъ и стать полезными дятелями. Но если бы вы спросили этихъ послднихъ, чего имъ стоила нравственная ломка, то вы невольно прониклись бы уваженіемъ къ нимъ, услышавъ ихъ отвтъ, и пожалли бы, что имъ пришлось выдержать такую страшную борьбу. Мои родители, понимая опасность моего положенія и видя, что вызды годъ отъ году становятся чаще, стали волноваться.

— Надо кончить, Соня, — говорилъ отецъ-Сашу ршительно съ толку собьютъ наряжаньями, балами и визитами. Неужели мы дадимъ погубить его и разрушить наши надежды?

— Но какъ же кончить? Надо поссориться съ матушкою, это будетъ тяжело и ей, и намъ.

— Хоть бы и такъ! Она отжила свой вкъ, мы тоже, намъ не привыкать-стать переносить непріятности; Саша же только начинаетъ жить, за что же изъ-за глупыхъ родственныхъ чувствъ губить молодую жизнь?

— Длай, какъ знаешь, но, ради Бога, не поворачивай слишкомъ круто; если можно, устрой все безъ ссоры.

— Хорошо, обдлаю.

Я тайкомъ подслушивалъ эти разговоры и негодовалъ на отца. Бабушка говорила мн, что важные господа составятъ счастье моей жизни, будутъ моими покровителями, дадутъ мсто, и вдругъ отецъ, по непонятой для меня прихоти, хочетъ для того поссориться съ бабушкою, чтобы я не здилъ къ своимъ будущимъ благодтелямъ. Откровенный во всемъ съ отцомъ, я боялся высказать эти мысли и молча дулся на него, готовясь вмст съ бабушкою разрушить планъ родителей. Но благодтельная судьба спасла меня безъ помощи родителей отъ грозившей опасности и сдлала лишними мои приготовленія къ борьб съ отцомъ; она завернула дло такъ круто, что всполошила весь нашъ семейный пружокъ и навсегда измнила жизнь двухъ его членовъ: бабушки и дяди.

Была суббота. Это случилось въ начал моего четвертаго школьнаго года. Я возвращался изъ училища домой и дорогою раздумывалъ, куда поду я завтра съ бабушкою, не будетъ ли гд бала? Нетерпливо желалъ я увидть баловницу-старушку, которая почему-то не была у насъ въ теченіе прошедшей недли. «Не сердится ли она на насъ, не говорилъ ли ей отецъ чего-нибудь? — думалось мн:- я завтра непремнно все разузнаю». Съ такими мыслями пришелъ я домой.

Въ передней нашей квартиры встртила меня матушка: ея глаза были красны отъ слезъ; отецъ ходилъ большими шагами изъ угла въ уголъ по комнат, рубанки валялись на полу; на диван сидлъ дядя, положивъ голову на столъ и охвативъ ее руками.

— Что съ тобою, мамаша, — спросилъ я у матушки:- ты плакала?

— Ничего, мой другъ, такъ, скучно стало.

— Здорова ли бабушка?

— Слава Богу, здорова.

— Я пойду къ ней завтра?

— Нтъ, мой другъ, ты долго не увидишь бабушки, — сказала матушка и не могла доле пересилить себя, заплакала.

— Полно, Соня! — заботливо промолвилъ отецъ и подошелъ къ ней.

— Твоя бабушка въ тюрьм! Я, я виновникъ ея позора! — трагическимъ голосомъ закричалъ дядя.

Я остолбенлъ отъ удивленія. Тюрьма, крпость, цпи — все это смшивалось тогда въ моемъ ум въ одно страшное цлое.

— Бабушка въ крпости! разв бабушка кого-нибудь убила? — воскликнулъ я съ ужасомъ. — Разв бабушка, моя добрая бабушка, можетъ кого-нибудь убить?

Я заплакалъ.

— Не плачь, Саша! бабушка не преступница и не въ крпости; ее просто посадили въ домъ, гд содержатся люди, не заплатившіе своихъ долговъ! она очень много задолжала, — объяснилъ мн отецъ.

— Такъ надо заплатить за нее, папа; ты заплатишь?

— Нтъ, Саша, я не заплачу; у меня нтъ столько денегъ, — сказалъ отецъ.

— Я, я не она, надлалъ долги! Я застрлюсь, застрлюсь! — вопилъ дядя, стукаясь годовою о столъ и теребя себя за волосы.

— Эта комедія начинаетъ надодать, — замтилъ отецъ.

— Комедія? Комедія? Какъ ты осмлился это сказать, мужикъ, безчувственное животное? — крикнулъ дядя и со сжатыми кулаками подбжалъ къ отцу.

— Ты съ ума сошелъ! — холодно сказалъ отецъ и неторопливымъ движеніемъ руки оттолкнулъ дядю на диванъ.

Я никогда не видалъ отца столь хладнокровнымъ и страшнымъ въ одно и то же время. Въ его глазахъ промелькнулъ какой-то зловщій, нехорошій огонь, заставившій меня вздрогнуть. Въ это мгновеніе отецъ былъ похожъ на звря.

— Я теб еще разъ повторяю, — заговорилъ онъ, длая ударенія на каждомъ слов и произнося ихъ медленно: — это комедія — слышишь ты: комедія, и невыносимая. Теперь не время ломаться. Надо хлопотать и выкупить несчастную мать. Надо създить къ вашимъ аристократамъ, обить пороги и вымолить деньги.

— Голубчикъ! я не могу, я никуда не поду, хоть ты убей меня. Лучше умереть, а не хать! — проговорилъ дядя плачевнымъ тономъ.

Бднякъ присмирлъ и былъ жалокъ въ эту минуту.

— Я пойду, — сказала матушка и пошла одваться.

Отецъ снова заходилъ по комнат, длая большіе шаги и хмуря лобъ.

— Добрая женщина Соня! — сказалъ дядя по уход матушки.

— Добрая! ршилась унижаться за васъ! Что вы ей? Родня!.. Къ чорту вс родственныя отношенія, если они приносятъ одни страданія! Вы жили, баклуши били, мотали, а эта добрая должна за васъ кланяться? И кому, и для чего? — торопливо и съ страшной злостью, почти задыхаясь, говорилъ отецъ.

Наконецъ, онъ остановился передъ дядей.

— Прошу тебя, Петръ Ивановичъ, уйди ты домой! Теперь мн не по себ, за себя я не могу поручиться…

Отецъ снова заходилъ по комнат. Дядя взглянулъ на его лицо и поспшилъ уйти…

Страшно гремлъ въ этотъ вечеръ отцовскій молотокъ, точно отцу хотлось разбить все вдребезги. Когда матушка возвратилась, отецъ уже былъ совершенно покоенъ и ласково, крпко пожалъ ея руку.

— Есть толкъ? — спросилъ онъ.

— Есть, — отвчала матушка, и оба замолчали; онъ не разспрашивалъ, она не разсказывала о томъ, что и какъ сдлалось.

Что вынесла матушка въ этотъ день, объ этомъ и говорить нечего. На колкости и обиды оказались щедрыми вс, денегъ же не давалъ никто. Старшій братъ бабушки сказалъ матушк:

— «Сама себя раба бьетъ, если худо жнетъ! Не стану же я оплачивать долги сестеръ; этакъ, пожалуй, никакого капитала не хватитъ. Ну, если бы у меня десять сестеръ было и вс-то задолжали, чмъ бы я тогда уплатилъ ихъ долги? Да говорите же, чмъ? А?» Онъ долго добивался отвта на этотъ глубокомысленный вопросъ и, наконецъ, заключилъ:- «Пенсію за два мсяца впередъ я охотно выдамъ, а больше ничего не молу сдлать». Посл нсколькихъ безплодныхъ и трудныхъ попытокъ матушк удалось устроить дло. Генеральша Зврева согласилась заплатить за бабушку 500 рублей долгу, но съ условіемъ, чтобы бабушка прожила у нея два года въ качеств компаньонки. Старухи были давно знакомы и, узжая за зиму въ деревню и потомъ за границу, Зврева была рада взять съ собою знакомаго человка, умющаго болтать на французскомъ язык о нашей старин и играть въ пикетъ. Начались переговоры съ бабушкою; она отвчала: хоть въ могилу, но вонъ изъ тюрьмы!