Год Быка
Шрифт:
– «И заметь! За ними теперь не стоят!» – продолжил Платон, желая перехватить инициативу.
– «Их воруют!» – попытался было поставить последнюю жирную точку своим последним мудрым словом Владимир Васильевич.
– «Да! В нашей стране появилась и проявилась новая тенденция. Оказывается власть и закон, и даже средства массовой информации стали пасовать перед деньгами, и тем более перед большими деньгами. Деньги стали катализатором для выявления человеческой сущности! А безнаказанность и вседозволенность убивают совесть!» – всё-таки отнял у того пальму первенства интеллигент: инженер, лектор, философ и писатель.
Но видя угрюмо-скучное выражение слушателя, Платон смягчился и изящно оправдался:
– «Василич! Ты меня извини за излишнюю болтливость! Я ведь всегда в течение рабочего дня, даже суток, общаюсь лишь с самим собой!».
– «Что ты, что ты?! Мне даже интересно! Говори, сколько хочешь!» – успокоил Платона внимательный сосед.
Пятница прошла быстро и почти незаметно.
Днём Платона осмотрел Заведующий отделением и лично разрезал нитки на члене. Но тот не встрепенулся, как надеялся Платон, а продолжал иметь отведённое ему место куском отрезанной, кровавой, конской колбаски.
– «Посмотрите головку! Видите, уже мацерация началась?!» – обратился Максим Борисович к главной перевязывающей медсестре Марии Ивановне, весьма зрелой, в возрасте, но всё ещё красивой женщине, когда та сняла с квази обрубка марлевую обёртку.
– «Сейчас Вам будет больно! Потерпите!» – предупредила та Платона, намазывая головку чем-то тёмным и жгучим, но не йодом.
– «Ай! Подуть бы!» – среагировал на боль Платон, изображаю губами, что от врачей требуется.
Конец опять завязали и Платону полегчало. Жить стало чуть веселее.
В субботу утром он проснулся от жуткого сна: будто бы его член с отвисающей наружу кожей, весь изрезан, имеет жабры, какие-то боковые прорезы, и чуть ли не маленькие крылья, туда-сюда вертится, изгибается, как живой, да и сам «гад» казался необычно больших размеров.
Давно приучивший себя при таких снах сразу пробуждаться, Платон очнулся, и точно: опасная пока эрекция!
Тогда он сразу побежал в туалет…, и «гад» опал, превратившись в своё жалкое подобие, ненадолго оставив слегка режущую боль по опухше-бесформенному, окровавленному ободку.
– «Фу, пронесло!» – вслух, вполголоса успокоил он себя в палате.
На это Василич встрепенулся. Платону пришлось поделиться с ним своей болью.
– «А что ты хочешь? Орган ведь живой и не послушный!» – успокоил его один из знатоков.
Во время утреннего обхода Максима Борисовича перед предстоящими выходными, он объявил, семенящему за ним преклонных лет обаятельному врачу-ветерану Михаилу Ильичу, что Гаврилина готовим к операции на понедельник, а Кочета после обрезания в тот же день выписываем.
После полдника Платона снова навестила Ксения, привезшая дачных яблок.
А он повеселил жену некоторыми пикантными подробностями прошедшей операции.
– «Ну, ты, как всегда, в своём репертуаре, озорной ты мой!» – любовно потрепала она мужа по щеке.
– «Тебе стричься пора! Да теперь давай и за зубы берись! А то вон, какой смешной и щербатый стал!» – проявила она о нём же заботу.
– «Зато теперь я не боюсь кусать передними зубами! Скоро и нижним смогу!» – ёрничая, обнадёжил он жену.
Но та на этот раз видимо не обратила внимания на юмор мужа ниже пояса, зато посочувствовала его жалобе на дурачка Лымина.
– «И чего он из себя корчит? У него скорей всего комплекс неполноценности маленького человека! Наполеоновский комплекс!
Так он наверно ещё и еврей?! А среди них никогда не было дворян. Они никогда не принадлежали к высшему обществу!» – стала она успокаивать мужа.
– «То есть, они не были патрициями!? Но и среди пролетариев я их что-то тоже не видел?! Тогда остаётся, что они всегда были плебеями!» – логично развил мысль жены историк.
Вечером он отловил Галину и в знак благодарности подарил ей большую шоколадку. Та радостно поблагодарила пенсионера.
А на следующий день в воскресенье, в противовес Лымину обаятельный дежурный врач Михаил Ильич, обошёл всех пациентов, поинтересовавшись самочувствием каждого, внимательно выслушав их просьбы.
Отойдя в пятницу от наркоза, в выходные дни Платон, наконец, спокойно занялся творчеством.
Он дописал восемь стихотворений, и написал два новых, одно из них посвятив своему обидчику Лымину:
«Кваку»:
Один старик с фамильей редкой Лымин На деле мне предстал, как старый Каин. Меня достал придирками с подколкой: То дверь я не закрыл, то ею хлопнул громко. Но я в ответ молчал, пока слюну глотая, За ним лишь изредка, украдкой наблюдая: Что за дурак в соседях объявился? Ну, хоть за хамство за своё бы извинился!? На вид – сморчок, и ростом далеко не вышел. Чванливостью и барством только старец пышел. А сколько гонора, надменности и спеси?! В крови его, видать, немало вредной смеси?! Идёт по коридору он походкой «Квака». Ну, в общем, настоящая, видать, он бяка! Меня раз обозвал он даже «идиотом» За то, что оправдался я за дверью хлопом. Его в ответ я словом не ударил. Тем более пощёчину ему не впарил. Ведь много чести старому зануде. По жизни хаму, подлецу, Иуде. Я имени его ещё не знаю даже. Ведь для меня оно теперь Иуды гаже. И пусть всегда живёт без имени в стихах. И мается и кается в своих грехах!Сидевший вплотную Владимир Васильевич на этот раз всё хорошо слышал, и прокомментировал:
– «Да, здорово! Зло!».
Платону пришлось давать разъяснения:
– «Если бы этот Лымин – педерёк с ноготок, обозвал меня где-нибудь в другом месте, а не в больнице, например на улице, да ещё без свидетелей, то я бы отвесил ему такую пощёчину, от которой бы он уже валялся в нокдауне! Но, скорее всего, я поберёг бы больную ладонь, и одним ударом ноги футболиста вышиб из него аденому вместе с простатой!».
– «Ха-ха-ха! Ха-ха! Ха-ха!» – закатился Василич.
– «Ну, ты даёшь!» – добавил он после смеха.
У него вообще в этот вечер, после свидания с женой и сыном, было хорошее настроение. Только вот взрослый внук его не нашёл времени, чтобы навестить деда перед операцией.
В ночь перед выпиской Платону что-то не спалось, хотя в голову ничего особенного и не лезло. Видимо ещё сказывались последствия перенесённого наркоза.
Да и расслабленный уколом Василич в этот раз храпел без перерыва, даже не прореагировав на коронный Платоновский горловой куриный смех и посвистывания. За окном лил дождь, и его телу уже было не так комфортно и уютно, как ранее.