Чтение онлайн

На полпути к работе ему повстречался, то ли тоже гуляющий, то ли возвращающийся из столовой на работу, «Шурик».

Вскоре голова пенсионера чуть закружилась, то ли от красивой погоды, то ли от внезапно его охватившей радости, то ли от перепада давления?

Купив булочку с маком в угловом магазине «У Яузских ворот», на работу он вернулся отдохнувшим и радостным.

Тут же, смутившаяся своей же информации, Надежда Сергеевна действительно обрадовала его:

– «Пришёл заказ на тридцать коробок!».

– «Щас сделаю!» – неожиданно быстро и безропотно согласился подчинённый, ещё в пятницу приглашённый ею в институт на день рождения их общей начальницы.

– «Щас не надо!» – ответила она ему больше благодарным взглядом, чем добрым, успокаивающим словом.

Ещё более радостный Платон прошёл к себе пить чай.

Надо же, как всё хорошо складывается! Теперь мне не надо искать причины, чтобы не ездить с коллегами в Институт на день рождения Ольги Михайловны и Елены Георгиевны! Теперь я буду «гнать план»! – про себя радовался он.

Платон давно дал себе зарок в этот раз пропустить совмещённый день рождения своих, высокопоставленных над ним, ровесниц.

Несмотря на метание им стихотворного бисера перед ними год назад, в надежде получить ответное внимание, те не только не приехали на его, с Надеждиным днём рождения совмещенный, юбилей, но даже не удосужились поздравить их хотя бы по телефону и извиниться за отсутствие возможности приехать, послав вместо себя сотрудников рангом пониже.

Таких экивоков Платон чужим людям никогда не прощал.

Поэтому он с наслаждением разделался с чаем и сразу приступил к работе, успев к четырём, утром сделанным коробкам, добавить ещё две.

– «Платон! Поехали! Собирайся!» – услышал он мобилизующий на отъезд, призывный клич начальницы.

Ой! А я думал, что она мне намекала, чтобы я не ездил?! – удивился он про себя, тут же сообразив, что ответить вслух входящей к нему:

– «Надь! Я думаю не ехать! Во-первых, мне к врачу сегодня! Что же я только на полчаса приеду? Да и пить я не буду!» – начал, было, он приводить аргументы.

– «А-а! Да-а! Тебе же пить нельзя!».

– «Да не в этом дело! Просто перед врачом неудобно! Я лучше начну клеить – больше пользы будет! Мы ведь с тобой прошлый раз вдвоём ездили, а теперь других очередь!» – закончил он решающим аргументом.

На диалог через дверной косяк чуть ли не заглянули те, чья была очередь на поездку.

– «А мы скажем Ольге Михайловне, что дали ему срочную работу!» – объяснил шильник сыну гения.

– «Да что скажешь, то и скажешь! Я же не могу тебя заставить что-нибудь умное говорить!» – вслед уходящему дурачку Гудину и засмеявшемуся сыну гения Алексею метнул находчивый Платон.

– «Ты бы хоть постеснялся такое говорить!» – смеясь, с укоризной покачала головой Надежда.

– «А кого стеснятся-то? Всякую шелупень? Все, кого можно было стесняться – в основном уже поумирали!» – начал распаляться Платон.

– «Вот так все и рассуждают, и хамят, и бескультурье проявляют!» – неожиданно попыталась усовестить его начальница.

– «Тут ты, безусловно, права, и я с тобой соглашусь, но не Гаврилыч – Штюбинг!» – успокоился таким мудрым словам женщины Платон, вставив и свой последний кинокадр.

Гудин привык шкодить с детства. Ему, как самому маленькому в семье, поначалу всё сходило с рук. И он запомнил, что ему это можно, перенеся свою пагубную привычку и на всю оставшуюся взрослую жизнь.

Обоих коллег Платона воспитывали женщины. Гудина – в основном мать, но и старшие братья, а Ляпунова – мать и старшие сёстры.

И это сказывалось на всей их последующей жизни.

Алексей Ляпунов родился в один год с сестрой. Только та – в его начале, а он – случайно, внепланово, через девять месяцев.

Ну, точно, жертва химической промышленности! Потому он, наверно, и стал таким… едким, и пошёл работать в Биомедхимию?! – сам собой напросился вывод у Платона.

– «Ну, ладно! – хитро улыбнулась Надежда, прерывая мысли сочинителя – Мы поехали! Я тебе ключ от нашей комнаты положу, а то там дорогой подарок ещё и для Ивана!».

Как только коллеги скрылись из вида, Платон стал тоже собираться:

Вы – гулять! И мы – до дома! – молча, но весело заключил он.

Улица встретила хитреца толстым слоем свежего снега. Его тёплые старые полуботинки часто скользили скошенными пятками. Поэтому их обладатель шёл очень осторожно. Но всё равно он, то и дело поскальзывался.

Платон успешно прошёл через Большой Устьинский мост, пересёк три проезжих части, но при подходе к трамвайной остановке около метро «Новокузнецкая» загремел под фанфары, опять сильно ударившись спиной, но чуть менее, как всегда с амортизировавшими падение, локтями.

Дотянувшись до отлетевшей всего на метр шапочки, поднялся почти сам.

Да-а! Немного недотянул я до спасительного асфальта! Отвлёкся на обилие трамвайных пассажиров, и радость, что не зря пошёл пешком! – сожалел Платон о потере им бдительности, осторожно расправляя и напрягая плечи, проверяя этим наличие тяжёлых травм.

Но всё пока обошлось лишь традиционным ушибом спины в целом, и лёгким рассечением кожи на левом подлокотнике.

Дома он обработал рану на локте на этот раз почему-то очень жгучей, то ли от своей свежести, то ли от грязности его раны, перекисью водорода.

Умывшись и положив зубы на полку в ванной, Платон принялся за ужин. Из-за падения он побоялся делать традиционные вечерние зарядки.

Сильно ушибленный, он не пошёл на следующий день на работу, сообщим утром о случившемся Надежде.

Дома падший отлежался, и снова сел за компьютер.

Во вторник он объяснил начальнице, что упал, почти, как год назад, но чуть удачнее, так как в этот раз не стал напрягаться, группируясь, а упал, как тюфяк, даже ударившись затылком.

– «Понимаешь? Я не просто упал, а… пип…анулся! Я даже услышал отчётливый звук «Хрясь»! Видимо шейные позвонки самортизировали?!».