Год Оборотня, или Жизнь и подвиги дона Текило
Шрифт:
Дамочки стыдливо прикрыли улыбки веерами и зашушукались, совещаясь, стоит ли помогать бедняге…
Еще одна жертва модных тенденций парилась в стоге сена, усеивая пол бальной залы колосками из своего торчащего во все стороны одеяния. Дон Текило подошел поближе, стараясь рассмотреть, какие украшения и ценности могут быть спрятаны под валиками из свернутой элегантными золотистыми снопиками соломы. Испытал жестокое разочарование – обнаружился только серп, правда, бронзовый и, судя по резьбе на ручке, жутко старинный. Авантюрист нервно сглотнул, догадавшись, что вещица заточена до бритвенной остроты, попытался представить, какие обряды и как проводили с помощью этого серпа какие-нибудь древние друиды, и решил не рисковать.
Оставив в покое стожкового гостя, дон Текило обратил свое внимание на некую элегантную даму. Утонченная белокурая красавица, на личике которой застыло восхищение собой и презрение к оставшейся части Вселенной, вряд ли старше двадцати трех- двадцати четырех лет изображала бабочку – тело ее, от шеи до середины бедер опутывала шелкая лента, а за спиной трепетали крылья, сделанные из чего-то очень воздушного и блестящего. У кабальеро перехватило дыхание – весь остальной наряд девицы составляли бриллианты. В ушах – по связке, на груди – булыжники, на поясе – прямо-таки вагонетки сокровищ…
– Кто это? – поинтересовался дон Текило, и получил ответ: баронесса Жужу де Флер, любовница короля Антуана.
Сделав заметку поближе познакомиться с госпожой баронессой, дон Текило отправился дальше, любуясь на гостей. Искренне восхитился молоденькой девчушкой, вряд ли старше шестнадцати лет, наряженной деревцем – родители девушки стояли рядом, маменька – с натуральными крестьянскими вилами, и папенька, весь покрытый реалистичными царапинами и очень сердитый.
Дон Текило посмотрел на огромного детину, наряженного в вывернутую мехом наружу буренавскую шубу – добрый молодец изображал оборотня, и делал это крайне непрофессионально и неубедительно. Рядом стоял натуральный буренавец – сухой, поджарый мужчина, с коротко остриженными черными непокорными волосами и неэлегантной щетиной во все щеки, глядел на потуги молодца рычать басом, и посмеивался, скаля чересчур острые для человека зубы. Дон Текило приметил, что пьет буренавец из золотого кубка – и явно не только потому, что хочет продемонстрировать свое богатство.
В отданном на растерзание благородным гостям здании магистрата в одном углу шушукались гномы, с достоинством поглаживающие окладистые бороды. Некоторые важные коротышки пытались неуклюже танцевать со слишком рослыми для них красотками человеческого роду-племени. В другой зале перетаптывались в такт музыке кентавры, размахивая хвостами – дон Текило с пристрастием рассмотрел закрепленные на попонах дорогих гостей блохоловки – опять-таки, как дань моде, каждое вместилище для докучающих кентаврам насекомых было украшено эмалью или изящной гравировкой.
– Аз есмь эльф! – провозгласил какой-то высокий нескладный человек, появившийся в дверях бальной залы.
Присутствующие мгновенно прекратили свои разговоры, повернулись и зааплодировали. Дон Текило тоже посмотрел – украдкой избавляя стоящую рядом матрону от тяжелой броши с жемчугами и топазами, - и не нашел ровно ничего красивого. «Эльф» был ненастоящий – и уши из раскрашенного картона, и лицо бледное, невыразительное и какое-то насквозь кислое, и парчовая одежка смята и скукожена так, как никогда не бывает у остроухого лесного народа. А лук? Просто жалкая деревяшка с обвисшей струной – эльфы скорее отростят себе гномьи бороды, чем соизволят взять в руки подобное убожество, из которого можно стрелять разве что в подыхающих со смеху тараканов.
Тем не менее, фигляра встретили бурными овациями, и бургомистр вынес на середину зала хрустальный кубок с хмельными вином, разразился речью, какой оригинальный костюм, да какой потрясающий гость…
– Что за павлин? – буркнул себе под нос дон Текило, и совершенно неожиданно получил ответ. Нежный хрустальный голос произнес за спиной:
– Это местный король. Запомните, чтоб потом не перепутать с каким-нибудь обычным человеком.
Кабальеро повернулся – и поспешил согнуться в глубоком поклоне. Позади него стояла настоящая эльфийка – куда там баронессе Жужу с ее кисейными крылышками! Заговорившая с Текило красавица была создана из солнечного света, элегантности и серебряных звуков арфы, ее косы были драгоценней любой короны, ее глубокие выразительные глаза сияли как поле нежных колокольчиков в летний полдень, ее фигура…
– Ах, полно вам! – рассмеялась эльфийка на комплименты дона Текило, подавая руку для приветственного поцелуя. Кабальеро припал губами к кончикам пальцев, на миг оторвался, чтобы озвучить восхищение кожей, нежной, как встреча возлюбленных, чистой, как помыслы младенца, благоухающей, как весенняя ночь…
– Еще немного – и я покраснею, - пообещала эльфийская красавица, и дон Текило продолжил целование ручки, переместившись от кончиков пальцев к запястью, к линии браслета (представляете? даже не обратил внимание, из чего браслет сделан!), дальше по предплечью вверх… - Ах, кабальеро, вы меня смущаете! какую репутацию вы создадите монахам, чью рясу позаимствовали на сегодняшний день?! – деланно возмутилась эльфийка, волшебными очами дозволяя продолжить восхваление, любование и лобзание.
– Очень надеюсь – репутация будет лучше, чем они того заслуживают, - вымолвил дон, переводя дыхание.
Снова зазвенели хрустальные колокольчики – эльфийка рассмеялась.
– Позвольте представиться – дон Текило Альтиста. Со всем нижайшим почтением и высочайшим восхищением.
– Аниэль, - присела в элегантном реверансе дама.
– Позвольте пригласить вас на танец?
– Вот уж не знала, что местные монахи умеют танцевать! – засмеялась красавица, протягивая руку.
– Даю слово – они быстро научатся.
И дон Текило увлек свою даму на середину танцевальной залы.
Он даже в годы юности был никудышным танцором, а в годы зрелости не помогли все упорные труды донны Катарины – дон Текило был слишком резок, слишком напорист в движениях, чтобы обращать внимание на тренькающую музыку и пытаться попасть ногой в такт. Но сегодня…
Аниэль зашептала на ухо «Раз-два-три, раз-два-три…», и дон Текило гордо поднял голову, подтянул живот и со страстью, помноженной стократно на количество завистливых взглядов, устремленных в сторону живописной пары тонкой золотистой эльфийки в изысканном платье цвета южного утра, и грузного, осыпающегося краденой мукой «монаха», танцевал. С эльфийкой.
И та улыбалась ему – и никому другому!
Раз-два-три…
Через четверть часа Аниэль окликнул племенеющий от смущения юноша-паж, с поклонами и расшаркиванием передавший известие от жутко важного вельможного ллойярдца. Аниэль одарила дона Текило чарующей улыбкой, пообещала, что скоро вернется, и ускользнула по своим волшебным эльфийским делам.
Иберрец с поклонами и многозначительными пылкими взорами клятвенно пообещал считать секунды до возвращения прекрасной дамы, потом… Потом с неудовольствием отряхнул рясу от просыпавшейся муки, сунул руку в карман в поисках платка, чтобы привести жгучую иберрскую красоту в порядок, укололся о краденную брошку…
Эх ты, судьба воровская… Почему всегда, когда дону Текило встречается сногсшибательная, умопомрачительная, сумасшедшая любовь, приходится отвлекаться на всякие там золотые да алмазные цацки?
– Дамы и господа! – раздался под сводами магистрата звучный голос с легким иберрским акцентом, и дон Текило с некоторым оттенком удивления понял, что слова исходят из его собственной глотки, а сам он зачем-то забрался на стол, предназначавшийся для полуночного пира. Головы гостей повернулись к «бледному монаху»: