Чтение онлайн

Телефон в кармане настойчиво завибрировал, возвращая Янмэй из поднебесных высей. «Мой драгоценный» высветилось на экране.

– Ты на месте? – спросил Пиксель. – С тобой все в порядке?

– Отлично всё со мной, – засмеялась женщина звонким и теплым смехом, похожим на золотой дождь из фольги на чествовании триумфаторов. – Докладываю обстановку, босс...

На другом конце эфира сдавленно хрюкнул Ю Цин:

– Ты прям, как девушка Бонда!

– Иди в пень, Писель, я и в самом деле на задании. Сами же заслали осмотреться. Вот я обстановку изучаю. Короче, многолюднo здесь, куча дедушек и бабушек. Сегодня у нас, по ходу, день японского пенсионера откуда-то с Хоккайдо. Охраны не видела, но ты сам знаешь, что проще везде наставить камер наблюдения.

Ласточка быстро оглянулась, поймав на себе заинтересованный взгляд молодого челoвека в наглухо застегнутой рубашке. Наверное, говорила слишком громко.

– Погода портится, думаю, скоро дождь начнется.

– ще бы он не начался, - вздохнул Ю Цин.
– Забыла, кто у нас в соратники затесался?

– Кто?

– Лун-ван, - Пиксель, судя по голосу, должно быть, сам не верил, что встрял в мистическую заваруху.
– Блин, чувствую себя, как в романе-уся.

– Ну, а чо, – хохотнула Янмэй.
– Волшебный артефакт – одна штука, летучий злодей-даос, могучий дракон, благородный Сын Неба, прекрасная Императрица, мудрый стратег, богатырь - в ассортименте. Хоть сейчас в кино снимай.

– Да уж...

Мудрому стратегу не до смеха было совсем.

– Ты точно не хочешь уйти оттуда? – спроcил он осторожно.

– Вот еще! У нас тут, конечно, уся в полный рост, но, ради всего святого, не держи меня за тpепетную деву в висюльках и лентах. Я в этой сказке – боевая подруга героя с огромным мечом, рубящая всех сволочей в куски, – отрезала Ласточка. – Фея 80-го уровня.

Удивляться тоже можно устать, ровно как и радоваться. Гармония таится в умеренности.

Гуй энь несказанно устал, устал от блеска стекла и металла, от комфортной прохлады, от изобилия и людской толпы, от странных песен на незнакомом языке, льющихся со всех сторон. Не радовало его ни мороженое, ни засахаренные фрукты, ни пирожки с карри. Через полтора часа кружения по четырем этажам, ему хотелось одного – забиться в какую-нибудь темную тихую норку и там дождаться, когда грянет час расплаты. Но драконий взгляд жег его через стены башни, а Ху Минхао – сон о самом себе из другого времени и мира – изнутри черепной коробки.

«На волю хочу, - скулил Гуй Фэнь. – На свободу, чтобы ветер и небо, чтобы всё закончилось».

«Будет тебе ветер, будет тебе небо, – отвечал ему Джейсон Ху.
– Доверься мне, я знаю, что надо делать».

49-й и вправду что-то такое особенное знал, отчего-то же не воспользовался лифтом, отправившись на Небеса кружным путем. Напрямик ломиться никак нельзя, подсказывал немалый опыт, даже атака в лоб должна быть тщательно подготовлена, чтобы стать победоносной. А нынешний враг – опытнее не бывает,тут особый подход требуется.

«А почему нельзя обратиться за помощью к побратимам?» - пискнул Гуй Фэнь.

«Потому что они могут на него и работать. На того человека».

Какой бы диагноз не поставили врачи, но сейчас Ху Минхао рассуждал более чем здраво. Если... тот человек (произнести вслух его имя оказалось сложнее всего) неоднократно обращался за помощью к триаде в прошлом, то отчего бы ему не продолжить сотрудничество? сли есть деньги, то купить можно кого угодно. И Гуй Фэнь знал это лучше всех, его-то как раз купили, и купили задешево, за бесценок, как залежалый товар. Впрочем, покупают лишь того, кто хочет продаться.

«С плахи государь снял, простил, приютил, кормил, а я... тварь ничтожная», - казнил себя Гуй Фэнь.

«Так! Раскисать нельзя!» - строго напомнил Джейсон, чувствуя, как просятся наружу горячие слезы – жалости к себе, не слишком искреннего, но все же раскаяния и главное - обиды на судьбу. Взять Ин Юнчена... то есть Хань-вана... или даже мятежника Лю Дзы, для примера. В той жизни, в которой его знал Гуй Фэнь, разве сами Небеса не благоволили черноголовому настолько, насколько это вообще свойственно высшим силам покровительствовать обычному смертному? Начал с разбоя на дороге, а стал – ваном, а потом, вообще, Сыном Неба и династию основал. В нынешней жизни, разве Ху Минхао не позавидовал Ин Юнчену, любимому сыну почтенных родителей, который превращал в золото любое дело, к которому прикасался,такому умному и успешному? О, еще как! Разве и тогда,и сейчас не сравнивал с собой, не сокрушался, отчего одним в этой жизни – всё, а другим – ничего? Из жизни в жизнь,из века в век. Разве не обидно?! Но мнилось обоим – Гуй Фэню и Ху Минхао, жадному предателю в прошлом и профеcсиональному преступнику в настоящем, что на 101 этаже прекрасной бирюзовой башни каждый из них исправит ошибку. Писец – вернет долг государю и государыне, а гангстер – остановит подлинного злодея.

Когда уй энь оказался на смотровой площадке, над городом уже сгустились грозовые тучи, наполненные громами и молниями, как сундуки древних мытарей – золотыми таэлями.

Поднебесная. 206 год до н.э.

Хань-ван

Когда-то, давным-давно, когда Лю Бана,третьего сына почтенного Лю Тао, еще никто и не думал именовать не то что Хань-ваном, а даже и мятежником Лю, будущий Сын Неба славился на весь уезд Пэй неудержимой тягой к винопитию, разгулу и азартным играм. Лю Дзы не пропускал ни единой юбки, а пил, пел и играл столь безудержно, что народ валом валил в игорные и питейные дома только лишь затем, чтоб посмотреть, как задорно красавчик-Лю спускает свои деньги на баб и выпивку. Доходы «пионовых тетушек» и «хмельных дядюшек» от такого привлечения клиентов росли день отo дня, так что когда добрый молодец пропивал последнее, ему без лишних слов наливали в долг и все равно оставались не внакладе. Женщины же и вовсе зачастую с веселого гуляки денег не брали,ибо красив был и ласков, не чета прочим.

Так что пить помногу и не слишком пьянеть при том Хань-ван умел. Петь – тоже, и песен много он знал – хороших, ханьских, нарoдных, но коли забывал что,так на ходу слагал новые. А вот с благородным искусством игры на гуцине у будущего Сына Неба не сложилось. Не желал многострунный инструмент ученых и аристократов подчиняться пальцам вчерашнего крестьянина, пусть и отмытым от чернозема и навоза, пусть и без грязи под ногтями. Лю о том прекрасно помнил, но… Бывали дни, когда непокорность гуциня его только раззадоривала, а собственное неумение – раздражало, но отнюдь не останавливало.

Вот как теперь.

– Там, за восточной стеною, в зеленых лугах

красавицы ходят в узорчатых ярких шелках.

Пусть они ходят в узорчатых ярких шелках… 27

Хань-ван пел самозабвенно, чуть не плача, и несчастный цинь вторил грустной песне душераздирающими стонами. Струны не то что плакали – выли в голос, будто стая голодных псов на могильном кургане. Но безжалостные пальцы, привыкшие к мечу, продолжали рвать их и дергать. Гуцинь визжал, словно живое страдающее существо, а Лю, сглатывая злые слезы, выводил:

– Та, о которой грущу – как луна в облаках.

В светлых одеждах простых, как луна в облаках,

Нет меж красавиц ее, как луна, далека…

Старинная ханьская песня лилась над лагерем. Тоскливо ржали кони, выли псы, втихаря бурчали себе под нос солдаты, но повелителю Ба, Шу и Ханьчжуна все было нипочем. Он – тосковал! И от тоски этой разбежались царедворцы и прихлебатели, попрятались отважные соратники и даже мыши притихли в мешках с просом. А, может, даже мышам было невмоготу смотреть на печального Хань-вана: простоволосого, распоясанного, в раcпахнутом на груди халате. Или крепкий винный дух распугал всех окрест,ибо тоску свою Лю Дзы не только песней запевал, но и запивал – да не каким-нибудь хризантемовым винишком, которое и наложницы пьют, а суровым солдатским пойлом. Гнали эту мутную бурду чуть ли не из стоптанных лаптей и прохудившихся циновок, а пузатых жбанов с «вином» в государевом шатре скопилось немало – и уже пустых, разбитых,и еще полных, ждущих своей очереди.