Чтение онлайн

Фигура царя Федора Ивановича и характер его правления могут вызывать диаметрально противоположные оценки ближайших современников и позднейших историков, причем упреки в недостатке энергии, интереса к государственным делам, да и к мирской жизни вообще, нередко перевешивают чашу весов, делая его чуть ли не самым слабым из Рюриковичей на престоле. При всем том, совершенно независимо от оценки практической стороны внутренней или внешней политики этого царя, нужно принять во внимание, что в последние годы XVI столетия и в первые десятилетия XVII в. его символический вес как легитимного обладателя царской власти был огромен. Он был последним в цепи шестисотлетней преемственности государей, получавших власть на прозрачных, очевидных для всех и «естественных» основаниях — по праву крови, по праву наследования по мужской линии от брата к брату, от дяди к племяннику, от отца к сыну. Эта преемственность успела обрасти неимоверным количеством ритуалов, микротрадиций и неписаных правил, служивших своеобразным постаментом и оградой для каждого следующего правителя.

Даже для династии Романовых первые шаги в деле обоснования собственного права на престол неизменно сопровождались опорой на авторитет свойства и кровного родства с Федором Ивановичем. Весьма характерно, что в историографических сочинениях и в челобитных той поры он мог именоваться дядей царя Михаила Федоровича, хотя на деле их родство через царицу Анастасию Романовну было более отдаленным. Нареченная невеста Михаила Федоровича, Мария Хлопова, становится Анастасией и именуется так до тех пор, пока соответствующие матримониальные планы не были разрушены. Что же говорить о семье Бориса Годунова, все властные привилегии которой были порождены свойством с царем Федором!

Для конструирования подобной преемственности значимым оказывалось буквально все — как выбиралось имя для этого сына Ивана Грозного, как он венчался на царство, как отмечались праздники, связанные с его личными небесными покровителями и покровителями его жены и рано скончавшейся дочери. Сразу же бросается в глаза очевидная часть работы с антропонимами — сын Бориса Годунова был наречен публичным именем Федор и сделался таким образом тезкой царственного дяди, причем и небесный покровитель по этому имени, Феодор Стратилат, был у них общим [114] . Даже в эпоху крушения всех династических надежд тетка Бориса и Ирины, Стефанида / Матрона Годунова, принимает при постриге то же иноческое имя Александра, что и ее племянница [115] .

При этом антропонимическое досье царя и царицы, Федора и Ирины, само по себе устроено более сложно, чем это может показаться на первый взгляд. Дело в том, что шестнадцатое столетие в истории московского правящего дома ознаменовано постепенным угасанием практики мирской христианской двуименности. Процесс этот проистекал неравномерно и неоднозначно. Как и прежде, некоторые отпрыски великокняжеской, а затем и царской семьи получали по два календарных имени, тогда как другие оставались, по всей видимости, одноименными. В этом отношении семья Ивана Грозного мало чем отличалась, скажем, от семьи Дмитрия Донского, однако в перспективе функционирования этих имен разница между правителями XIV и XVI веков была весьма значительной.

Существенно упрощая дело, можно сказать, что если в XIV в. династ нарекается двумя светскими христианскими именами, то выбираются они следующим образом. Одно дается ему или ей по дате рождения, т. е. в честь одного из тех святых, чья память празднуется в день появления такого династа на свет. Оно-то и становится именем крестильным, но при этом непубличным. Второе же имя — династическое, публичное — подбирается из числа традиционных родовых имен в довольно широких календарных окрестностях даты рождения. При этом, как уже не раз оговаривалось в других главах нашего исследования, у носителя светской христианской двуименности могли быть родные братья и сестры, обладавшие всего одним христианским именем, совмещавшим в себе функции публичного, династического и крестильного. Это единственное имя могло, счастливым образом, выпасть по календарю (ведь свв. Феодоров, Андреев, Василиев, Иоаннов в месяцеслове довольно много, а все эти имена для Рюриковича были вполне пригодны) или быть подобранным по старинке, практически так же, как это делалось еще в домонгольское время — без столь уж жесткого следования календарю, где-то в окрестностях дня рождения. О том, были ли склонны одноименные князья, нареченные по этой наиболее древней схеме, как-то особо почитать тех святых, чья память приходилась прямо на их день рождения, мы практически ничего не знаем.

К XVI в., как мы помним, картина двуименности, оставаясь в целом неизменной у подданных, в династическом обиходе претерпевает заметную эволюцию — можно сказать, что весомость календаря в имянаречении членов правящей семьи и возрастает, и убывает одновременно. С одной стороны, для тех, кто обладал одним-единственным именем, выбранным не точно по дате появления на свет, мы наблюдаем все больше признаков почитания святых, связанных с днем их рождения. С другой стороны, у носителей двух христианских антропонимов соотношение ролей мирских имен также не остается прежним — династическое имя, как и раньше, выбирается в широких календарных окрестностях дня рождения, но теперь именно оно и дается в крещении. Второе же имя, соответствующее дню появления на свет непосредственно, остается своего рода благочестивым дополнением в такого рода антропонимической паре [116] . Иван / Тит Грозный, например, родился 25 августа, на память апостола Тита, но крещен был династическим именем Иоанн, в честь Иоанна Предтечи, одно из празднований которому (Усекновение главы) выпадало на 29 августа.

Таким образом, одноименность и двуименность в династическом обиходе неуклонно сближаются, граница между ними становится все более зыбкой. В результате, несмотря на то, что письменных и материальных свидетельств, относящихся к XVI в., в нашем распоряжении несравненно больше, чем текстов и артефактов из века XIV, определить, было ли у самых поздних Рюриковичей, принадлежащих к правящему дому, одно или два имени, зачастую оказывается непросто.

Между тем, эта задача остается вполне актуальной как в собственно исторической, так и в историко-филологической перспективе. В самом деле, если династическая христианская двуименность переживает в эту эпоху период заката, то среди подданных царей и великих князей она не только по-прежнему весьма популярна, но и обрастает дополнительными смыслами и возможностями — неоднозначность переключения на одноименность в великокняжеской традиции задавала весьма плавный и постепенный характер этого процесса на Руси, позволяла практике наречения двумя христианскими именами отступать весьма медленно, консервироваться или внезапно возобновляться в отдельных социально-культурных стратах.

В филологической перспективе самым значимым критерием, позволяющим отделить одноименных от двуименных, способно служить наличие письменного текста, где конкретное историческое лицо напрямую названо этим предполагаемым вторым именем. Если такого текста в нашем распоряжении нет, мы можем говорить лишь об еще одном особо почитаемом небесном покровителе человека, но не о светской христианской двуименности как таковой.

Как же обстояло дело в последнем поколении прямых наследников власти, происходящих из московского княжеского дома, у сыновей Ивана Грозного?

Один из них, погибший в 1591 г. в Угличе царевич Дмитрий, несомненно был двуименным и обладал, помимо династического Дмитрий, еще одним именем — Уар [ДРВ, III: 107; Кунцевич, 1901: 110; 1905: 121] [117] . Относительно наличия двух имен у самого старшего из братьев, утонувшего во младенчестве Дмитрия Ивановича-старшего, из-за ранней его кончины едва ли возможно утверждать что-либо наверняка — слишком мало осталось сведений о нем в дошедших до нас источниках [118] . Об Иване Ивановиче (ум. 1581) информации, напротив, сохранилось довольно много: мы точно знаем, что в качестве его личных небесных патронов чтились не только Иоанн Лествичник (память 30 марта), но и свв. Марк Арефусийский и Кирилл Диакон, святые его дня рождения (29 марта) [119] . Однако вопрос о том, носил ли этот царевич имя Марк или Кирилл, остается открытым.

Самая же интересная и вполне решаемая антропонимическая задача явлена в имянаречении того из братьев, которому суждено было породниться с Годуновыми и наследовать отцовский стол — Федора Ивановича.

Имя Федор несомненно связывало будущего царя со св. Феодором Стратилатом, причем, как уже отмечалось в нашем исследовании, его наречение, со всей очевидностью соотносилось с летним празднованием, приходящимся на 8 июня. Из весьма многочисленных свидетельств о почитании Федором Ивановичем этого святого можно заключить, что во имя Феодора Стратилата он некогда и был крещен — так, в частности, в годы его царствования именно 8 июня считалось государевыми именинами [Кириченко & Николаева, 2008: 219 [л. 225]] [120] . При этом родился царь Федор отнюдь не на память Феодора Стратилата, а незадолго до нее — 31 мая 1557 г. [121] , в день, когда церковь отмечает память апостола Ермия и мученика Ерма, чьи фигуры — при столь явной близости имен — в традиции иногда расподоблялись, но гораздо чаще отождествлялись и смешивались [122] .

Насколько же Федор Иванович был связан со святыми своего дня рождения?

Свидетельства почитания апостола Ермия, которые, на первый взгляд могут показаться не столь многочисленными, на деле сопровождают этого сына Грозного не только от рождения до смерти, но и за гробом. Так, в Соловецком летописце сообщение о рождении у Ивана Грозного сына Федора в качестве датирующего признака указывает память апостола Ермия («Иеремея»), 31 мая [Буров, 2013: 165]. В переславском Федоровском монастыре, с которым, по монастырской легенде, связано появление царевича на свет, в дьяконнике соборного храма во имя Феодора Стратилата имелся придел апостола Ермия [Баталов, 1996: 80] [123] . Прижизненный корм по Федору Ивановичу нередко давался не только на память Феодора Стратилата, но и на 31 мая, т. е. на празднование св. Ермию [124] .