Чтение онлайн

— Только не моего брата Шейки, — резко возразил Фиши Сигел. — С ним тебе было не справиться.

— Если бы я его догнал, то непременно поколотил бы, — сказал Смоки. — Но он всегда убегал.

— Но ты его так и не поймал, верно?

— А вы, ребята, всё процветаете, да?

Фиши не хотел покупать ему выпивку, и это сделал Голд. Смоки так и не узнал его. Уэйнрок дал ему сигару.

Одутловатый невысокий человечек с заостренными чертами лица, сидевший чуть поодаль от них, сказал:

— Теперь они даже переселяют тех, кто на социальном обеспечении, в Си-Гейт, в эти большие дома. Наверно, таких слишком много, и они не знают, что им с этим делать.

— Я знаю, что нужно делать, — прорычал сиплым басом огромный, тучный человек, сидевший рядом с Голдом; казалось, голос его шел прямо из чрева и доходил до губ, минуя голосовые связки. Его мясистые ягодицы с двух сторон свисали со стула. — Построить концентрационные лагеря. Я говорю для них, — объяснил он Голду и его компании с изысканной вежливостью и едва заметно сбавив тон.

Бармен оказался тут как тут.

— Веди себя прилично, Энтони, и не устраивай здесь скандалов.

— Энтони, сучий ты сын, — сказал тощий приятель толстяка, — они ведь белые. Никак я тебе не могу втолковать. У этих семей на социальном обеспечении тоже куча маленьких детей, и они не понимают, что с ними происходит.

— Пойдем отсюда, — решил вдруг Фиши Сигел; в его манерах по-прежнему не было видно и намека на дружеское расположение или вежливость, и Голд поразился последовательности и непреходящей силе этого мизантропа: ни разу за всю свою жизнь Фиши Сигел не проявил каких-либо человеческих чувств к кому-либо вне пределов своего семейства. — Я хочу домой.

— Позвольте я заплачу, — быстро сказал Голд. — Если никто не возражает.

— Меня зовут Воротила, а не Транжира.

Холодная, густая темнота остановила на секунду Голда, когда он в одиночестве вышел на улицу. Запах дыма от костров был густым, как туман. Ему нужно было пройти почти полквартала, чтобы нагнать остальных у машин. Навстречу ему вихляющей походкой шла четверка темнокожих франтов в теннисных туфлях, и он, парализованный вспышкой интуиции, понял, что это конец, вот сейчас, здесь, его жизнь пресечется ударом ножа в сердце. Он представил себе вырезку из газеты, которую сохранит для себя какой-нибудь другой собиратель:

СИМПАТИЧНЫЙ ПРЕЗИДЕНТСКИЙ НАЗНАЧЕНЕЦ ПОГИБ ОТ УДАРА НОЖОМ В СЕРДЦЕ ВО ВРЕМЯ ВИЗИТА, КОТОРЫМ ОН УДОСТОИЛ КВАРТАЛ СВОЕГО ДЕТСТВА

Принадлежащая высшему обществу невеста пребывает в глубокой скорби.

Читайте подробности в этом номере

Помогите нуждающимся

Они прошли мимо, не обратив на него внимания. Время его еще не пришло. В чем же суть прогресса? — спрашивал он себя. В дни его молодости вокруг было много бедных, а богатых он считал своим врагами. Богатые так и остались на своем месте, но теперь его врагами были и бедные.

Еще раньше Голд заметил разграбленные магазины с заколоченными витринами на трех главных авеню Кони-Айленда и сейчас спрашивал себя — где же теперь люди покупают еду, чинят платья и костюмы, куда сдают их в чистку, где ремонтируют ботинки и радиоприемники, получают лекарства по рецептам. В своей взятой напрокат машине он в одиночестве еще раз проехал по пустынной Мермейд-авеню до высокой с цепями ограды вокруг частных домовладений на Си-Гейт, где хозяева больших домов селили теперь семьи, находящиеся на социальном обеспечении, потом свернул налево к берегу и пляжу и медленно поехал назад по Серф-авеню. Он не увидел ни одного магазина. За охраняемые заборы Си-Гейта, который когда-то выставлял напоказ свой яхт-клуб и где когда-то обитали только зажиточные христиане, теперь в поисках безопасности устремлялись молодые еврейские семьи и, собираясь вместе, посылали своих детей в дорогие частные школы. Старики, вероятно, каждое утро, как всегда, выползали из своих нор, ковыляли по улицам в поисках солнечных уголков и разговаривали между собой на идише; где-то здесь на пути домой убили мать Райми Рубина. Голд не увидел ни одного еврейского продуктового магазина. На Кони-Айленде больше не осталось ни одного кинотеатра; наркотики, насилие и вандализм привели много лет назад к закрытию обоих кинотеатров, безвкусно разукрашенных, но внушительно возвышающихся над прочими зданиями. Кирпичный многоквартирный дом, в котором он провел все свое детство и почти всю юность, был снесен, на его месте стояло что-то более новое и более уродливое, и обитавшим здесь теперь семьям пуэрториканцев оно вовсе не казалось заметным улучшением по сравнению со старым.

Голд помнил то лето, когда город решил расширить берег, и, начиная с ранней весны, мимо их дома на Серф-авеню целыми днями шли груженные песком грузовики. Летом в жару его мать на своей смеси языков предупреждала всех детей: «На улице все брент [138] , как огонь». Каждую осень она твердила одно и то же страстное заклинание: куда бы ни занесла их впоследствии жизнь, на Йом Киппур они всегда должны ходить в храм, иначе люди будут думать, что они «камманисты». Она часто сидела у окна, кивая женщинам, сидящим у окон напротив, смотрела на дирижабли и рассказывала не о таких уж далеких временах, когда люди целыми семьями высыпали на улицу, увидев в небе аэроплан. Она могла спеть первые строки двух из первых выученных ею в Америке песен: «Не хожу гулять давно, когда на улице темно» и «Не для солдатчины сына я растила». Обе эти песни были сейчас как нельзя кстати. Эта хрупкая, целиком ушедшая в материнские заботы женщина с забинтованной шеей так и не научилась толком читать или говорить по-английски, но узнавала арии из Кармен, Тоски, Фауста, Аиды и Мадам Баттерфляй, которые слушала в гостиной по купленному для нее Сидом огромному приемнику Атватера-Кента. Как вспомнил теперь Голд, эти деньги Сид потихоньку откладывал из своих вечерних заработков в прачечной или из своих заработков по выходным в банкетном зале, где в субботу была ночная, а в воскресенье дневная работа. Как же она выучила эти слова, черт возьми?

С первыми погожими, наполненными весенними ароматами деньками в марте или апреле улицы наводняли торговцы вразнос с их тележками, нагруженными фруктами и овощами; целое лето они без устали оглушительно и на все лады расхваливали свои продукты. Двадцать пять фунтов картошки на Лонг-Айленде стоили четверть доллара. Итальянские торговцы, все как один мускулистые, загорелые, с цыганскими лентами, повязанными вокруг лба или на шее, наполняли воздух особенно пронзительными криками, среди которых чаще других повторялась веселая прибаутка:

Ту же самую уличную песню разносчиков Голд слышал с тех пор изо дня в день от финансовых фирм, компаний-производителей и правительства:

Выезжая с Кони-Айленда и направляясь домой, он лелеял еретические мысли; он знал, что не сможет переложить их на бумагу или передать в живой речи, и его ум бурлил их обрывками, которые, казалось ему, можно было бы использовать в бойкой статье о вырождении или мусоре. Национализируйте Рокфеллера и сровняйте с землей все дома Моргана. Мусор. Мусор скапливался вдоль дорог по всей стране, и все, кроме каких-нибудь сумасшедших, эксцентричных типов, не моргнув глазом, мусорили повсюду. Отель «Халф-Мун» на Кони-Айленде подпирал теперь небо, уже будучи приютом для престарелых, а предприимчивые тинэйджеры походя убивали стариков во время своих молодежных разбойничьих набегов. У Голда были вырезки из газет, доказывающие это. Страна больше ничего не могла предложить ни своим забытым старикам, ни своим невозмутимым юнцам. Голд знал и кое-что еще, о чем не догадывались другие, но рассказывать об этом не собирался: он знал, что в рамках существующих сегодня системы власти и закона больше ничего нельзя сделать, чтобы снизить рост преступности, уменьшить бедность, улучшить экономику или побороть всеобщую лень и нерадивость, и когда он попадет в Вашингтон, он и пытаться не будет заниматься этим. Почему он должен быть исключением? А как специалист по социальной эволюции он знал и кое-что еще, о чем, может быть, расскажет когда-нибудь в своей работе «Все, что меняется, все к худшему», если только найдет время написать ее; Голд знал, что когда хаос начинает маскироваться под порядок, цивилизация вступает в высочайшую и предпоследнюю стадию своего развития, и еще он знал — мы туда уже пришли.

Здания под офисы росли как грибы там, где не было недостатка в зданиях под офисы, и, как неистребимые сорняки, всюду пускали корни организации с бробдингнегскими названиями, они распространялись, как плесень, предоставляя синекуры и высокие посты людям с ограниченными умственными способностями и подозрительными целями. Некоторые из этих названий Голд выучил наизусть по вырезкам, которые хранил в своем досье: