Чтение онлайн

Кто-то спускается по лстниц; я тотчасъ же вернулся къ дйствительности; узнаю человка съ ножницами и сую пуговицы въ карманъ. Онъ проходитъ мимо, не отвчая даже на мой поклонъ, очень заботливо разглядывая свои ногти. Я задерживаю его и спрашиваю о редактор.

— Его нтъ.

— Вы лжете! — сказалъ я; и съ нахальствомъ, удивившимъ меня самого, я продолжаю:- я долженъ съ нимъ поговорить о неотложномъ дл. Нкоторыя сообщенія изъ Штифтсгардена.

— Но разв вы не можете мн этого сказать?

— Вамъ? — возразилъ я и осмотрлъ его съ ногъ до головы.

Это помогло. Онъ тотчасъ пошелъ со мной назадъ и открылъ мн дверь. Сердце у меня сжималось. Я стиснулъ зубы, чтобы пріободриться, постучалъ и пошелъ въ бюро редактора.

— Здравствуйте! А, это вы, — сказалъ онъ любезно, — пожалуйста, садитесь!

Мн было бы легче, если бъ онъ указалъ мн на дверь; слезы готовы были навернуться на глаза, и я отвчалъ.

— Пожалуйста, извините меня…

— Садитесь, — повторилъ онъ.

Я слъ и объявилъ, что у меня опять есть статья для него и мн ужасно хотлось бы, чтобы она попала въ газету. Я очень много работалъ надъ ней, она стояла мн большого напряженія силъ.

— Я ее прочту, — сказалъ онъ и взялъ ее. — Вы, вроятно, прикладываете стараніе ко всему тому, что пишете, но вы черезчуръ рзки. Если бы вы были боле разсудительны! Черезчуръ лихорадочны! Но я прочту вашу статью! — и съ этими словами онъ повернулся къ своему столу.

Я продолжалъ сидть. Могъ ли я попросить у него крону? Объяснить ему, почему я пишу такъ лихорадочно? Онъ, наврно, мн поможетъ. — это были для него не впервые.

Я поднялся. Гм… Но, когда я послдній разъ былъ у него, онъ жаловался на недостатокъ денегъ, даже куда-то посылалъ кассира за моимъ гонораромъ. Можетъ-быть и теперь дло такъ обстоитъ. Нтъ, не нужно этого длать. Разв я не видлъ, что онъ въ самомъ разгар работы?

— Что прикажете? — спросилъ онъ.

— Ничего, — отвтилъ я, стараясь говорить спокойне. — Когда я могу навдаться?

— Ахъ, когда вы будете проходить мимо, — отвчалъ онъ. — Такъ, черезъ нсколько дней.

Я не могъ произнести своей просьбы; любезность этого человка совсмъ очаровала меня, и я хотлъ показать, что умю цнить людей. Лучше погибнуть съ голоду. Съ этимъ я вышелъ.

Даже тогда, когда я уже вышелъ и снова началъ испытывать мученія голода, я не раскаивался, что оставилъ бюро, не попросивъ кроны. Я вытащилъ изъ кармана вторую стружку и сунулъ ее въ ротъ. Это опять помогло. Почему я не длалъ этого раньше? „Постыдись, — сказалъ я громко. — Неужели ты могъ подумать о томъ, чтобъ попросить у этого человка крону и этимъ привести его въ затруднительное положеніе“. И я даже сталъ читать себ нотацію по поводу моей подлости, которую я хотлъ совершить. „Это Богъ знаетъ, что такое! — сказалъ я. — Обивать человку пороги и чуть не царапать ему глаза, только изъ-за того, что теб нужна крона, несчастная собака! Маршъ! Скорй, скорй, ты, негодяй! Я тебя проучу!“

Чтобы наказать себя, я началъ бгать по улицамъ, подгоняя себя ругательствами, и кричалъ на себя свирпо, когда мн хотлось отдохнуть. Между тмъ я зашелъ очень далеко на Билестреде. Когда я, наконецъ, остановился, готовый заплакать отъ злости, что я не могъ бжать дальше. я задрожалъ всмъ тломъ и опустился на чье-то крыльцо. „Нтъ, ты стой“, сказалъ я. И, чтобы хорошенько себя промучить, я опять всталъ и заставилъ себя постоятъ, затмъ я началъ глумиться самъ надъ собой, надъ собственной своей испорченностью. Наконецъ, по истеченіи нсколькихъ минутъ, я далъ себ разршеніе ссть, но и тогда я выбралъ самое неудобное мсто на крыльц.

Боже мой, какъ хорошо отдохнуть немного! Я отеръ потъ со лба и глубоко вздохнулъ. Какъ я бжалъ! Но я не жаллъ объ этомъ, это было заслужено. И какъ я могъ только подумать о томъ, чтобы допросить крону? Вотъ теперь и послдствія. Я началъ кротко вспоминать, какъ бы поступила моя мать. Я расчувствовался, уставшій и обезсиленный, и началъ плакать. Тихія искреннія слезы, искреннее рыданіе безъ слезъ.

Съ четверть часа или даже больше я просидлъ на томъ же самомъ мст. Люди приходили, уходили, но никто не мшалъ мн.

Повсюду играли маленькія дти; по ту сторону улицы на дерев пла птичка.

Ко мн подошелъ городовой.

— Зачмъ вы здсь сидите? — спрашиваетъ онъ.

— Зачмъ я здсь сижу? Удовольствія ради.

— Вотъ уже съ полчаса, какъ я слжу за вами, — сказалъ онъ. — Вы здсь сидите цлые полчаса.

Приблизительно. Что вы отъ меня хотите?

Я всталъ и съ досадой пошелъ дальше.

Придя на площадь, я остановился и посмотрлъ на улицу. „Сижу удовольствія ради“. Разв это былъ отвтъ? Ты долженъ бы сказать: отъ усталости — и притомъ жалостливымъ голосомъ. У тебя овечья голова, ты никогда не научишься льстить, и притомъ ты долженъ былъ бы закашлять, какъ больная лошадь».

Дойдя до пожарной сторожки, я остановился. Новая мысль. Я щелкнулъ пальцами, громко расхохотался, чмъ привелъ всхъ прохожихъ въ удивленіе и сказалъ: «Нтъ, теперь ты пойдешь къ пастору Левіону. Это ты непремнно долженъ сдлать. Да ну, хоть опыта ради. Теб нечего терять при этомъ».

Сегодня такая прелестная погода.

Я вошелъ въ книжный магазинъ Наши, отыскалъ адресъ пастора Левіона въ адресномъ календар и отправился дальше. «Теперь удается, — сказалъ я. — Теперь безъ глупыхъ выходокъ! Ты говоришь, совсть? Безъ глупостей; ты черезчуръ бденъ, чтобы думать о совсти». Ты совсмъ изголодался, приходишь съ важнымъ обстоятельствомъ, дломъ первой необходимости. Но ты, долженъ склонить голову на бокъ и говорить нараспвъ. Ты этого не хочешь, нтъ? Тогда я ни одного шага не сдлаю, знай это. Итакъ, ты находишься въ состояніи борьбы, борешься съ силами мрака и тьмы, съ чудовищами сомннія и чадами преисподней, алчешь вина и млека небеснаго. Вотъ ты стоишь, и нтъ масла въ твоемъ свтильник. Но ты вдь вришь въ милость Божію, ты не потерялъ вру! Ты долженъ скрестить руки и имть такой видъ, какъ-будто ты вришь въ милосердіе. Что касается твоего мамона, то ты ненавидишь его во всякомъ образ, хотя теб и были бы желательны и необходимы нсколько кронъ на молитвенникъ и поминальникъ за пару кронъ … Я стоялъ передъ дверью пастора и читалъ: «Бюро открыто отъ 12-4».

Теперь безъ всякихъ глупостей, — сказалъ я;- теперь нужно быть серьезнымъ! Вотъ такъ, голову внизъ — еще немножко… Затмъ я дернулъ за ручку звонка.

— Мн хотлось бы поговорить съ господиномъ пасторомъ! — сказалъ я горничной; но я никакъ не могъ прибавить къ этому имени Божьяго.

— Онъ вышелъ, — отвчала она.

— Вышелъ?! Вышелъ!

Это разбило вс мои планы, уничтожило все то, что я собирался сказать. И къ чему тогда былъ этотъ безконечный путь?

— У васъ какое-нибудь спшное дло? — спросила горничная.

— Нтъ, ни въ какомъ случа! — возразилъ я. — Ни въ какомъ случа! Просто погода такая прекрасная, и я зашелъ, чтобы навстить г. пастора.

Мы стояли другъ противъ друга. Я охотно ударилъ бы себя въ грудь, чтобы она обратила вниманіе на мою булавку, скалывавшую мой пиджакъ; глазами я умолялъ ее посмотрть, зачмъ я пришелъ, но бдняжка ничего не понимала.

— Прекрасная погода, да, да… А госпожи пасторши тоже нтъ дома?

Нтъ, она дома, но у нея мигрень, она лежитъ на соф и не можетъ шевельнуться… Можетъ-быть, я хочу оставить записку?