Чтение онлайн

Что-то опять стучитъ на мостовой, полицейскій переходитъ черезъ мостъ. Я сидлъ со слезами на глазахъ и вдыхалъ воздухъ, совсмъ вн себя отъ этого лихорадочнаго веселья. Я началъ громко разговаривать, разсказывалъ себ что-то о бумажной трубочк, подражалъ движеніямъ несчастнаго полицейскаго, заглядывалъ въ свою пустую руку и повторялъ, не переставая: «Онъ кашлянулъ, когда ее бросалъ! Онъ кашлянулъ, когда ее бросалъ!» Къ этимъ слезамъ я присоединилъ еще другія и варіировалъ происшествіе на вс лады и передлалъ фразу, наконецъ, такъ: «Онъ кашлянулъ разъ — кхё-хе!»

Былъ уже поздній вечеръ, когда кончилось мое веселье. Потомъ на меня нашло какое-то мечтательное спокойствіе, какая-то нга, которой я не противодйствовалъ. Становилось все прохладне, легкій втерокъ взбудоражилъ перламутръ моря; корабли, мачты которыхъ рзко обрисовывались на неб, казались черными, ощетинившимися морскими чудовищами.

Я не чувствовалъ больше страданій, голодъ сдлалъ ихъ тупыми; я ощущалъ пріятную пустоту и легкости существованія.

Я положилъ ноги на скамейку и облокотился. Въ этой поз всего полне чувствовалось мною блаженство одиночества. На душ ни облачка, никакого непріятнаго чувства, насколько я могу вспомнить; нтъ ни желаній, ни потребности невозможнаго. Я лежалъ съ открытыми глазами; въ этомъ состояніи я былъ чужой самъ себ — и былъ такимъ далекимъ отъ всего.

Ни звука, ни движенія. Мягкая темнота скрывала отъ меня весь міръ, и мною овладлъ покой, — лишь пустой шопотъ темноты монотонно звучалъ у меня въ ушахъ. А вотъ тамъ эти темныя чудовища, они подплывутъ ко мн, когда наступить ночь, и унесутъ меня далеко за море въ чужія страны гд нтъ ни одной человческой души. И они отнесутъ меня во дворецъ принцессы Илаяли, гд ждетъ меня невиданная роскошь. Она возсдаетъ въ сіяющей зал, гд все изъ сплошного аметиста, на трон изъ желтыхъ розъ, и она махнетъ мн рукой, когда я войду, чтобы привтствовать ее, и скажетъ мн: «добро пожаловать», когда я подойду къ ней ближе и стану на колни.

— Я сама и моя страна привтствуютъ тебя, рыцарь! Вотъ уже двадцать весенъ, какъ я жду тебя и зову въ свтлыя звздныя ночи; когда ты печалился, я плакала здсь, когда ты спалъ, я наввала теб роскошные сны!.. — И красавица беретъ меня за руку, идетъ со мной и ведетъ меня черезъ длинныя залы, гд толпы народа кричатъ ура; черезъ ярко освщенные сады, гд триста молодыхъ двушекъ играютъ и рзвятся. И вотъ мы во второмъ зал, гд все изъ смарагда. Тамъ свтится солнце, въ галлереяхъ и залахъ раздается пніе хоровъ, чарующій ароматъ несется мн навстрчу. Я держу ея руку въ своей рук и чувствую, какъ что-то волшебное протекаетъ въ мою кровь; я обнимаю ее за талію, а она шепчетъ: «Не здсь, иди за мной дальше!» И мы входимъ въ красную залу, гд блещутъ рубины, и я падаю на землю. Я чувствую, какъ ея руки обнимаютъ меня, дыханіе ея касается моего лица, и она шепчетъ: «Добро пожаловать, возлюбленный мой. Цлуй меня!.. цлуй меня!.. Сильнй… сильнй…»

Я вижу надъ своей головой звзды, и мои мысли утопаютъ въ ихъ блеск.

Меня разбудилъ полицейскій. Я лежалъ на скамейк, безжалостно возвращенный къ жизни, къ страданіямъ.

Моимъ первымъ ощущеніемъ было удивленіе, что я нахожусь подъ открытымъ небомъ. Но вскор это настроеніе уступило мсто желчному отчаянію; я чуть не плакалъ отъ боли, что я все еще живу. Когда я спалъ, шелъ дождикъ, мое платье было насквозь мокро, и я чувствовалъ ледяной холодъ во всхъ своихъ членахъ. Темнота усилилась, и я съ трудомъ могъ разглядть черты городового.

— Ну-у! — сказалъ онъ. — Извольте-ка теперь встать.

Я тотчасъ же поднялся; если бъ онъ мн приказалъ моментально лечь обратно, я такъ же повиновался бы! Я чувствовалъ себя совсмъ забитымъ и безсильнымъ; да къ тому же въ эту самую минуту голодъ опять началъ давать себя чувствовать.

— Подождите! — крикнулъ мн вслдъ полицейскій, — ваша баранья голова забыла шляпу! Ну-у, теперь идите!

У меня было такое ощущеніе, какъ-будто я что-то забылъ, и я пробормоталъ разсянно: «Благодарю васъ, покойной ночи!»

Я, шатаясь, побрелъ дальше.

Если бы у меня былъ хоть маленькій кусочекъ хлба. Маленькій ломтикъ, отъ котораго можно было бы откусить на ходу. И я представлялъ себ именно тотъ сортъ хлба, котораго я бы полъ такъ охотно. Я ужасно мучился голодомъ, я желалъ смерти, я сдлался сантиментальнымъ и плакалъ. Не было конца моимъ страданіямъ. Вдругъ я остановился посреди улицы, ударилъ ногой и началъ громко ругаться. Какъ назвалъ меня полицейскій? Бараньей головой? Я покажу ему, что это значитъ — называть меня бараньей головой. Съ этими словами я повернулъ и побжалъ назадъ. Я весь киплъ отъ злости.

Внизу на улиц я споткнулся и упалъ; но это не смутило меня, — я опять вскочилъ и побжалъ дальше.

Внизу, на желзнодорожной площади, я почувствовалъ такую усталость, что былъ не въ состояніи добжать до моста; и, кром того, мой пылъ немного охладлъ, благодаря бгу. На-конецъ я остановился, чтобы отдышаться. Въ конц-концовъ, разв не безразлично, что говоритъ какой-нибудь полицейскій?

«Да, но я не могу же ему позволить! А впрочемъ, — перебилъ я самого себя, — онъ иначе и не уметъ выражаться!» Это извиненіе удовлетворило меня; я два раза повторилъ: «онъ иначе не уметъ», и повернулъ назадъ.

— Боже, и чего толико теб не приходитъ въ голову! — подумалъ я съ досадой, — среди темной ночи бжать, какъ сумасшедшій, по колни въ грязи!

Голодъ безжалостно сосалъ меня и не давалъ покою.

Я началъ глотать слюну, чтобъ утолить голодъ, и мн казалось, что это помогаетъ. Вотъ уже нсколько недль, какъ мн приходилось очень туго съ дой, и теперь дошло до того, что силы мои значительно уменьшились, и если мн и удавалось тмъ или другимъ способомъ достать 5 кронъ, этихъ денегъ хватало не настолько долго, чтобы я могъ отдохнутъ отъ новой голодовки, длавшей меня совсмъ калкой. Хуже всего приходилось моей спин и плечамъ. Сверленіе въ груди я могъ на минутку задержать, если сильно кашлянуть или нагнуться впередъ, когда идешь; но я не зналъ, какъ помочь спин и плечамъ. И отчего для меня никогда не наступитъ свтлый день? Разв я не могъ жить какъ другіе, какъ антикварій Пашасъ, напр., или корабельный экспедиторъ Геннехенъ? Разв у меня не было богатырскихъ плечъ и двухъ рабочихъ рукъ? Разв я не искалъ мсто дворника на Меллергаде, чтобы зарабатывать себ, по крайней мр, хоть насущный хлбъ?.. Разв я былъ лнивъ? Разв я не старался найти себ мсто и не читалъ объявленій и не писалъ статей для газетъ, не работалъ, не читалъ по цлымъ днямъ и ночамъ, какъ сумасшедшій? И разв я не жилъ какъ скряга и не питался молокомъ и хлбомъ, когда у меня бывали деньги, однимъ хлбомъ, когда у меня ихъ бывало мало, и голодалъ, когда у меня ихъ не было? Разв я жилъ въ гостиниц, разв у меня были цлыя амфилады комнатъ въ первомъ этаж? Я жилъ на чердак, въ покинутой мастерской жестяника, откуда и Богъ и люди были изгнаны, потому что туда попадаетъ снгъ. Я ничего не понималъ!

Все это я обдумывалъ, возвращаясь домой, но не было ни искры злобы, недоброжелательства или желчи въ моихъ мысляхъ.

Я остановился передъ какой-то торговлей красками и посмотрлъ въ окно. Я попробовалъ разобрать надписи на нкоторыхъ склянкахъ, но было черезчуръ темно.

Мн было досадно на эту новую неудачу, я сердился, почти злился, что не могъ догадаться, что содержится въ этихъ склянкахъ, я стукнулъ въ окно и пошелъ дальше. Вдали я увидлъ полицейскаго, я ускорилъ свой шагъ, подошелъ близко къ нему и сказалъ безъ всякихъ обиняковъ.

— Теперь десять часовъ.

— Нтъ, два, — возразилъ онъ удивленно.

— Нтъ, десять, — сказалъ я. — Теперь десять часовъ. — Скрежеща отъ злости зубами, я подошелъ къ нему еще на нсколько шаговъ, сжалъ кулаки и сказалъ:- Послушайте, — слышите вы, теперь десять часовъ!

Онъ задумался немного, посмотрлъ на мою фигуру, озадаченно посмотрлъ на меня и сказалъ совсмъ спокойно:

— Во всякомъ случа, вамъ время итти домой. Хотите, я васъ провожу?

Эта любезность совсмъ обезоружила меня; я почувствовалъ, какъ слезы выступили у меня на глазахъ, и я поторопился сказалъ ему: