Чтение онлайн

Пища начинала дйствовать на меня; я ужасно страдалъ и не могъ ее надолго удержать. Въ каждомъ темномъ углу по дорог я извергалъ ее, тщетно борясь съ болями, я сжималъ кулаки, топалъ ногами, стараясь проглатывать куски, непринимаемые организмомъ, но все тщетно! Я забжалъ въ темныя ворота, нагнулъ голову и, ослпленный хлынувшими слезами, принужденъ былъ изрыгнуть весь свой ужинъ.

Я былъ вн себя отъ бшенства; рыдалъ и проклиналъ невдомыя силы, кго бы он ни были, которыя такъ преслдовали меня, и призывалъ на нихъ вс муки ада за ихъ подлость. Дйствительно, нужно сознаться, судьба моя была неблагородна, въ высшей степени неблагородна!.. Я подошелъ къ человку, глядвшему въ окно магазина, и спросилъ его, не знаетъ ли онъ какого-нибудь средства противъ застарлаго голода. Дло идетъ о жизни; больной не можетъ переносить бифштекса.

— Я слышалъ, что молоко помогаетъ, — отвчаетъ тотъ съ растеряннымъ видомъ;- кипяченое молоко. Для кого вы это спрашиваете?

— Спасибо, спасибо, — сказалъ я. — Это должно-быть очень хорошо, кипяченое молоко…

И съ этими словами я убжалъ.

Я зашелъ въ первый попавшійся ресторанъ и спросилъ себ кипяченаго молока. Я выпилъ его горячимъ — какъ оно было, жадно глоталъ каждую каплю, заплатилъ и вышелъ. Теперь домой.

Затмъ произошло нчто странное.

Около моихъ воротъ, у газоваго фонаря, въ яркомъ его свт стоитъ фигура, которую я узнаю еще издали — опять дама въ черномъ. Ошибка несмыслима; уже въ четвертый разъ встрчаю я ее все на томъ же самомъ мст. И стоитъ она неподвижно. Это кажется мн такимъ страннымъ, что я невольно замедляю шаги; мысли мои вполн въ порядк, но я возбужденъ; нервы разстроены посл такого ужина. По обыкновенію, я прохожу близко около нея, дохожу почти до двери и собираюсь войти. Тутъ я останавливаюсь. Вдругъ мн кое-что приходитъ въ голову. Не отдавая себ отчета, я поворачиваю и иду къ дам, смотрю ей прямо въ лицо и кланяюсь.

— Добрый вечеръ, сударыня!

— Добрый вечеръ.

Ищетъ ли она кого-нибудь? Я уже раньше встрчалъ ее на этомъ мст: не могу ли я быть ей чмъ-нибудь полезенъ. Впрочемъ, заране прошу тысячу извиненій за навязчивость.

Она, право, не знаетъ…

Въ этомъ двор никто не живетъ, кром меня и трехъ четырехъ лошадей; здсь находится конюшня и жестяная мастерская. Если она здсь ищетъ кого-нибудь, то, вроятно, ошиблась адресомъ.

Она отворачивается и говоритъ:

— Я никого не ищу, просто стою здсь; такъ мн вздумалось…

Вотъ какъ, это была просто фантазія стоять тутъ нсколько вечеровъ сряду. Это однако странно, и я начинаю недоумвать насчетъ этой дамы. Я ршилъ быть нахальнымъ. Я позвякалъ въ карман деньгами и безъ дальнйшихъ разсужденій пригласилъ ее зайти куда-нибудь и выпить стаканъ вина… принимая во вниманіе, что теперь зимнее время… или, можетъ-быть, она этого не хочетъ…

Нтъ, благодарю, это не годится. Но если я провожу ее немного, то она… Теперь такъ темно, и она боится возвращаться одна по Карлъ-Іоганнштрассе…

Мы тронулись въ путь; она шла по мою правую сторону. Странное и прекрасное чувство овладло мной, сознаніе близости молодой двушки. Всю дорогу я украдкой поглядывалъ на нее. Ароматъ ея волосъ, теплота тла, благоуханіе женщины, исходящее отъ нея, ея свжее дыханіе при поворот головы, все это захватывало меня, будило во мн чувственность. Я различалъ подъ вуалью полное блдноватое лицо и высокую грудь подъ плащомъ. Мысль о всей этой скрытой прелести, которую я угадывалъ подъ вуалью и подъ накидкой, смущала меня, длала меня счастливымъ, безъ всякой разумной причины. Я не могъ доле сдерживаться, я коснулся ея рукой; тронулъ ея плечо и засмялся. Сердце мое громко стучало.

— Какая вы странная! — сказалъ я.

— А что?

Во-первыхъ, у нея привычка простаивать вечера у конюшни только потому, что это приходитъ ей въ голову…

Однако, у нея могутъ быть на то свои причины. Кром того, она любитъ долго оставаться на улиц, такъ какъ не любитъ рано ложиться спать. А я разв ложусь раньше двнадцати часовъ?

Я? Если когда-нибудь боялся чего-либо на свт, то это именно ложиться раньше двнадцати часовъ.

Ну, вотъ видите! Она и длаетъ эти прогулки по вечерамъ, когда ей нечего длать; она живетъ на площади св. Олафа…

— Илаяли! — воскликнулъ я.

— Что вы сказали?

— Ясказалъ только «Илаяли»…но продолжайте!

Она живетъ на площади Олафа съ матерью, съ которой ри о чемъ нельзя говорить, потому что она глуха, что же тутъ удивительнаго, если она для развлеченія иногда ходитъ гулять?

— Конечно, — сказалъ я. Такъ зачмъ же спрашивать?

Я слышалъ по ея голосу, что она улыбается.

Нтъ ли у нея сестры?

Да, есть, старше ея. Почему я знаю?

Но она ухала въ Гамбургъ.

Давно?

Съ мсяцъ тому назадъ. Откуда я однако, знаю, что у нея есть сестра?

Я этого вовсе не знаю, я только спросилъ.

Мы помолчали. Мимо насъ прошелъ какой-то человкъ съ сапогами подъ-мышкой, а затмъ улица опять опустла. Въ Тиволи свтился рядъ цвтныхъ фонарей. Снгъ пересталъ итти, небо прояснилось.

— Боже мой, не холодно ли вамъ безъ пальто? — спросила она вдругъ и остановилась.

Сказать ли ей, почему у меня нтъ пальто? Разсказать ей о своемъ положеніи и оттолкнуть её тмъ отъ себя разъ навсегда? Нтъ — такъ пріятно итти рядомъ съ ней и поддерживать ее въ этомъ незнаніи, что я разсмялся и отвтилъ:

— Нтъ, совсмъ нтъ. — И, чтобъ перейти на другую тему, я спросилъ:

— Видли вы звринецъ въ Тиволи?

— Нтъ, — отвтила она, — а есть тамъ что-нибудь интересное?

Только бы ей не вздумалось пойти туда! Тамъ такъ свтло и много народу! Я ее только скомпрометирую: за мою плохую одежду и тощее, немытое лицо насъ обоихъ выпроводятъ; при этомъ она, пожалуй, замтитъ, что на мн нтъ жилета.

— О, нтъ, — сказалъ я, тамъ нечего смотрть. Тогда мн пришло въ голову нсколько счастливыхъ мыслей, остатки моего изсохшаго мозга. — Разв можетъ быть, интересенъ такой маленькій звринецъ? Да и вообще зври въ клткахъ не представляютъ для меня никакого интереса. Зври знаютъ, что люди стоятъ и смотрятъ на нихъ; они чувствуютъ на себ сотни любопытныхъ взглядовъ и конфузятся. Нтъ, я представляю себ зврей, которые знаютъ, что на нихъ не глазетъ, они лежатъ въ своихъ логовищахъ, вращаютъ своими блестящими зелеными глазами, лижутъ лапы и размышляютъ. Не такъ ли?

Да, она вполн со мной согласна.

Только зврь со своей своеобразной дикостью, съ своей пугливостью представляетъ что-нибудь особенное. Безшумные, крадущіеся шаги во мрак ночи, грозная непривтливость лса, крикъ мимо летящей птицы, втеръ, запахъ крови, шумъ листвы; пробуждающійся кровожадный инстинктъ…. поэзія безсознательнаго…

Но я боялся утомить ее. Сознаніе своей бдности опять охватило меня и принизило. Если бъ я былъ одтъ поприличне, я могъ бы доставить ей удовольствіе, повести ее въ Тиволи! Я не понималъ ее; какое удовольствіе могло ей доставить итти на Карлъ-Іоганнштрассе съ полуголымъ нищимъ! И что она вообще думаетъ? И съ какой стати я иду съ ней, охорашиваюсь и смюсь неизвстно чему? Затмъ я поддался этой нжной шелковистой птичк? Разв мн самому это не стоитъ страшнаго напряженія? Разв я не чувствую холода смерти въ сердц при каждомъ дуновеніи втерка. И разв безуміе не зарождалось въ моемъ мозгу оттого, что я такъ долго былъ лишенъ пищи. Она помшала мн итти домой и выпить немного молока, ложку молока, которую могъ бы удержать мой организмъ. Почему она не отвернулась отъ меня и не прогнала меня ко всмъ чертямъ?

Я пришелъ въ отчаяніе, безнадежность перешла всякія границы, и я сказалъ:

— Собственно говоря, вы не должны были итти со мной, сударыня. Я компрометирую васъ своимъ костюмомъ. Да, это правда, я серьезно говорю.

Она запнулась. Она быстро взглянула на меня и замолчала. Наконецъ, она сказала:

— Боже праведный! — больше она ничего не сказала.

— Что вы хотите этимъ сказать? — спросилъ я.

— Все равно… Но теперь недалеко. — И она ускорила немного шаги,

Мы завернули въ Университетскую улицу, издали виднлись фонари площади св. Олафа. Теперь она опять пошла медленне.