Чтение онлайн

— Мы вдвоём сильнее, чем были вчетвером, — сказала она. — Вдобавок, с парнями, если бы они выжили, было бы сложно справиться, вздумай они напасть на нас.

Ника кивнула.

— Согласна.

— Теперь нет мёртвого груза. Нет импульсивных решений. Нет слабых звеньев.

— Только мы, — подтвердила Ника.

Клов улыбнулась — холодно, хищно.

— Только мы.

Они двинулись в путь, не оглядываясь. Три тела остались лежать на поляне, медленно остывая под равнодушным небом арены. Их альянс больше не был построен на дружбе или общих тренировках. Он был построен на чём-то гораздо более прочном — на взаимном понимании абсолютной беспринципности. Они обе знали правила этой игры. Обе приняли их. Обе были готовы делать всё, что нужно. И это делало их опаснее, чем когда-либо. Когда-нибудь, если они обе доживут до финала, им предстояло столкнуться между собой, но сейчас был фактор, который скреплял их сильнее любых договоренностей и клятв — общая угроза, с которой они столкнулись в первый день.

К вечеру они вернулись в укреплённый лагерь у Рога Изобилия. Огни костра встретили их тёплым светом, припасы лежали аккуратными стопками, ловушки были расставлены по периметру. Всё было так, как они оставили. Клов бросила рюкзак на землю, присела у огня, разогрела консервы. Ника проверила оружие и осмотрела периметр.

Они ели молча, не разговаривая, не обсуждая произошедшее. Не было необходимости. Всё было ясно. Когда ужин закончился, Клов посмотрела на Нику.

— Думаю, лучше будет ждать оставшихся трибутов здесь, — сказала она. — Когда они придут, посмотрим, как они пройдут ловушки. Я не хочу сближаться с хлебником, но у него есть слабое место — девчонка.

Ника кивнула.

— С девчонкой будет проще, — сказала она. — Она одна. Она ослаблена. Если мы схватим ее первой, у нас будет хороший шанс убить ее парня.

Клов усмехнулась.

— Эмоции делают людей предсказуемыми. А предсказуемых легко убивать.

Она встала, потянулась.

— Отдыхай. Я первая на дежурстве.

Ника легла в спальный мешок, закрыла глаза. Через минуту её дыхание стало ровным, глубоким. Клов сидела у огня, глядя в пламя, вращая нож в пальцах. Её лицо было спокойным, почти умиротворённым. Они были готовы к столкновению, как никогда — и на своих условиях. Осталось только дождаться, и подстеречь своих врагов.

*** Тем временем, в Центре управления

Сенека Крейн стоял, не садясь, когда на главном экране запустили повтор. В Центре управления стало тесно от напряжения — не от шума, а от того особого электричества, которое возникает, когда история сама делает поворот, превосходящий изначальный замысел сценаристов.

— Перемотайте. Ещё раз, — сказал он.

Изображение дрогнуло и снова пошло вперёд: хаос, рваные движения, вспышки оружия, лица, искажённые яростью. Сет — сильный, громкий, уверенный ещё минуту назад — пятится, спотыкается. Камера ловит взгляд Клов. Не испуг. Не сомнение. Оценка.

— Вот здесь, — тихо произнёс Сенека. — Остановите.

Кадр замер. Клов — в профиль, нож низко, почти не видно. Ника — на шаг позади, гарпун опущен, но корпус уже повернут. Они не смотрят друг на друга. Им не нужно.

— Это не аффект, — сказал Сенека, не отрывая глаз от экрана. — Это решение.

Повтор пошёл дальше. На кадрах — короткий разговор, отчаяние, и приговор, который был исполнен немедленно. В зале кто-то выдохнул в шоке. Кто-то усмехнулся, уже привыкший к жестоким сценам за многие годы работы. Режиссёр трансляции машинально отметил всплеск показателей.

— Аудитория реагирует, — сообщил аналитик. — Резкий рост. Комментарии… они в восторге.

Сенека позволил себе едва заметную улыбку — не радость, а удовлетворение архитектора, увидевшего, как здание выдержало неожиданную нагрузку.

— Это не просто жестокость, — сказал он. — Это взрослая жестокость. Циничная. Та, которую они понимают.

Он прошёлся вдоль консолей, глядя на дополнительные экраны. Замедленные повторы. Крупные планы. Лицо Сета в момент осознания. Глаза Клов — пустые, расчётливые. Руки Ники — уверенные, без дрожи.

— До этого они были просто карьерами, — продолжил Сенека. — Стереотипными фаворитами. Теперь… — он сделал паузу, подбирая слово, — теперь они вышли за рамки этого образа.

— Но они убили своего, — осторожно заметил кто-то.

— Именно, — кивнул Сенека. — Предательство всегда продаётся лучше, чем верность.

Он остановился у пульта управления камерами.

— Перефокус, — приказал он. — Клов и Ника — крупным планом. Меньше экшена, больше пауз. Пусть зритель читает лица.

— Какой образ? — спросил режиссёр.

Сенека не ответил сразу. Он смотрел, как Клов вытирает нож о траву — медленно, тщательно. Как Ника проверяет периметр, уже думая не о прошлом, а о следующем шаге.

— Тёмные лошадки, — сказал он наконец. — Холодные. Умные. Беспринципные.

— Их мотивация?

— Месть, — просто ответил Сенека. — Потеря лидера. Унижение. Они будут идти до конца — и зритель это почувствует.

Он вернулся к центральному экрану, где цифры рейтингов поднимались, словно отвечая на его слова.

— Зафиксируйте нарратив, — добавил он. — С этого момента они — главные антагонисты. Не громкие, не показные. Опасные тем, что думают.

В Центре снова заработали клавиши, зашуршали данные. История перестраивалась на ходу. Сенека Крейн смотрел на экраны и видел не смерть Сета — он видел, как Игры становятся отдельной историей, новой и неповторимой.

*** Вечер того же дня, шоу Цезаря Фликерманна

Студия «Голодных игр» сияла так, словно сама была отдельной ареной — безопасной, вычищенной от грязи и крови, но построенной на них. Тёплый свет лился сверху каскадами, мягкими волнами омывая полированный металл декораций, стеклянные панели, расписанные сценами из прошлых Игр, и лица зрителей, собравшихся в зале. Здесь не было ни леса, ни дыма от пожаров, ни криков умирающих — только блеск, комфорт кожаных кресел и то опьяняющее ощущение причастности к чему-то великому, что заставляло граждан Капитолия возвращаться сюда снова и снова.

В центре студии, словно паук в центре идеально сплетённой паутины, в кресле-трансформере, больше похожем на трон древнего императора, восседал Цезарь Фликерман. Его костюм цвета глубокого индиго переливался при каждом движении тысячами оттенков — от почти чёрного до яркого сапфирового, — словно был соткан не из ткани, а из жидкого света. Волосы были уложены с той безупречной точностью, которой добиваются лучшие стилисты Капитолия, каждая прядь лежала на своём месте. Улыбка — выверенная, отрепетированная перед зеркалом тысячу раз, привычная как дыхание. Но сегодня он не спешил улыбаться. Сегодня требовалась другая маска.

Рядом с ним, на возвышении, расположилась панель экспертов: отставной гейм-мейкер с лицом, напоминающим выдубленную кожу, его руки были аккуратно сложены на коленях, пальцы переплетены с той неподвижностью, которая выдавала годы практики контроля; психолог из Института поведенческих наук — женщина средних лет с холодным, аналитическим взглядом, в котором не было ни капли сочувствия, только профессиональное любопытство; и светская львица, чьё имя мало кто помнил, но чей голос был знаком каждому — она сверкала украшениями, которые стоили больше, чем годовой доход целого квартала в любом из округов, и нетерпением, которое она едва сдерживала. Все они ждали сигнала.